Белые рабы. Последние голоса - Эльбруз Аксой

В 1911 году, когда султанские ферманы о запрете торговли белыми рабами распространились в Азизие, свобода стала неизбежной. Одни из нас бежали и добились успеха, другие погибли, но все мы попробовали ее на вкус…

В этом разделе книги я рассматриваю судьбы рабов, оставшихся как в городах, так и в сельской местности Анатолии после официального запрета торговли белыми рабами в 1911 году. Их опыт выживания и борьба за свободу сохранились лишь в устной истории.

История Османской империи долгое время формировалась в интересах «западных, белых, благородных, буржуазных» мужчин. Все оставшиеся за бортом – женщины, рабы, крестьяне, чернокожие, рабочие – были выдворены из нее и лишь изредка становились ее субъектами.

Героями этой книги являются самые бесправные и беззащитные – рабы, несшие бремя молчания и не имевшие права подавать голос. Белые рабы, постепенно исчезая с исторической сцены вместе с упадком империи, оставили после себя значительное наследие. Для того чтобы ознакомиться с этим наследием, изучения архивов недостаточно. Я считаю необходимым сосредоточиться на воспоминаниях рабов, прислушаться к их едва слышным голосам, изучить следы, оставленные ими в домах, куда они были проданы, и увидеть появление нового поколения, воспитанного рабами и рабынями.

Читая рассказы о белых рабах, мы должны мысленно погрузиться в обстоятельства и события жизни мужчин, женщин и детей, о которых говорим, чтобы представить себе их жизнь как свою. Эти люди не являются частью современного мира, коренные жители Османской империи разошлись с ними не только во времени и пространстве, но и по этнической идентичности, культуре, языку, а потому наши открытия окажутся особенно ценными. На этом пути, следуя за их порой едва заметными следами, мы рискуем заблудиться во тьме времен, зато итогом наших усилий станут восстановленные обстоятельства жизни рабов и даже их облик, до времени скрытые от нас стеной умолчания.

Возвращение этой стертой из общественной памяти составляющей истории позволит лучше понять, как протекала семейная жизнь в поздней Османской империи и в первые годы Турецкой Республики.

Стремясь проникнуть в умы рабовладельцев и рабов в османском обществе XIX и XX веков, я буду позволять себе небольшую литературную вольность. Хотя историки, как правило, не считают оправданной в исторических работах игру воображения, это не означает, что воображение не представляет никакой ценности. Тем более когда речь идет о человеческом опыте, требующем способности к эмпатии, преодоления временных, пространственных и социальных ограничений.

Ниже я привожу фрагменты из интервью, которые проводил с 1996 по 2020‑е годы в разных регионах Турции. Понятно, что в случае с рабством того, что не вспомнилось, было гораздо больше, чем того, что вспомнилось. К тому же часто ответ «не помню» был вежливой формой отказа говорить об этом.

Опасения, что воспоминания могут расстроить, вызвать у респондента стыд, сожаление, желание не брать на себя ответственность за произошедшее, влияли на проведение интервью. В такие моменты «выборочное беспамятство» проявлялось порой как некое убежище, в котором респонденты прятали свои воспоминания. К тому же всегда имеет значение, кем был респондент в рассказываемом эпизоде: свидетелем, очевидцем, пострадавшим или представителем той стороны, которая ответственна за происходившее. В нашем исследовании социальное положение и этническая принадлежность рассказчика были важнее, чем место, откуда он родом.

Респонденты, идентифицировавшие себя как националисты, консерваторы, социалисты или как «белые турки», порвавшие связь с обществом, из которого вышли, легче говорили о рабстве, поскольку для них рабство стало лишь болезненным воспоминанием о чужом опыте.

Большая часть тех, кто согласился на интервью, были женщины старше пятидесяти. Многие мужчины того же возраста отказывались говорить, были даже такие, кто выражал недовольство, заявляя, что я касаюсь «опасной темы».

Некоторые респонденты считали, что эта интимная часть биографии осталась в прошлом и не стоит оживлять болезненные воспоминания. Однако, как отмечала Мария Стуркен, «прошлое не ожидает, чтобы его исследовали как нечто фиксированное; оно постоянно вновь воспроизводится в соответствии с сегодняшним днем и его целями», – и эта мысль воодушевляла меня продолжать мои исследования.

Рабство предстает перед нами не таким, каким оно было в прошлом, а таким, каким вспоминается сегодня. То, что мы ищем, – попытка вспомнить и понять забытое, некий прошлый опыт, отобранный из всего пережитого.

После 2005 года большинство интервью в Стамбуле и Анкаре проводились с детьми из семей, переехавших в город в 1960–1970‑е годы и получивших опыт совместного проживания с людьми разных национальностей. Сожительство с различными сообществами побудило их определить сходство и различия между собой и «другими». В таких семьях, имеющих деревенские корни, но ставших частью городской среды, обсуждение рабства было актуально. Те, кто высказывался о рабстве, делились на три группы: одни его защищали, утверждая, что это была одна из древних традиций, другие критиковали, говоря, что рабство вообще неприемлемо, а третьи пытались найти компромисс, говоря, что рабство в условиях того времени было способом решения некоторых социальных вопросов.

С 2006 по 2012 год я провел ряд встреч с представителями черкесской диаспоры за пределами Турции и имел возможность посетить Сирию, Иорданию и Израиль. По итогам шести лет наблюдений ситуация оказалась следующей: в отличие от Турции, в странах Ближнего Востока среди черкесов класс рабов и практика рабства давно исчезли. Это давно завершившаяся историческая реальность, которую помнили в основном только пожилые люди, но которая больше не имела социального значения. В отличие от Турции, при решении о вступлении в брак истории о рабском прошлом семей не рассматривались, не использовались уничижительные слова. Один из моих собеседников описал ситуацию следующим образом: «После ухода османов здесь осталось очень мало черкесов. Вместо того чтобы создавать проблему на пустом месте, мы взяли в жены рабынь, выдали наших дочерей за рабов, а потому и выжили как черкесы…»

Как утверждает автор книги «Голос прошлого» Пол Томпсон, в которой он рассматривает место устной истории в ряду других отраслей исторической науки, «устные свидетельства вырывают исследуемое из позиции „объекта“ и превращают его в „субъект“, обеспечивая таким образом не только более богатую, но и более точную, более болезненную, но более реальную историю».

Вопрос о прошлом вернулся в повестку дня только спустя 85 лет после запрета рабства в 1911 году – после того, как была проведена обширная работа по устной истории. Большинство произведений о рабстве были интерпретацией документов, ставших доступными благодаря раскрытию архивов.

В период с 1910 по 1940 год в черкесских деревнях изменения проходили крайне медленно; там продолжали жить замкнуто и сохраняли свои старинные обычаи. В это время рабы либо покидали деревню, будучи проданными, либо убегали и терялись, а оставшиеся присоединялись к другим домам, и все они, независимо от происхождения, становились черкесами.

Никто в деревнях и городах не вел учет семей, происходивших из рабов, но эта информация передавалась из поколения в поколение и сохранилась до наших дней. Память об этом прошлом обновлялась, когда речь заходила о браке; рабское прошлое семей всплывало в разговорах и пересудах, и кто-то принимал решение о том, чтобы не породняться с семьей рабов. Так не состоялось немало браков.

Согласно закону, вступившему в силу 25 мая 1911 года, торговля белыми рабами, независимо от их этнической принадлежности, была окончательно запрещена. Однако торговля рабами у черкесов и османов шла как обычно, тем более что в стране не было полного запрета рабства.

После 1911 года в некоторых районах Стамбула, где преимущественно жили черкесы, а также в Азизие (ныне Пынарбашы/Кайсери) рабы стали требовать освобождения; в результате произошли кровопролитные события и целый ряд судебных процессов. В 1922 году, когда султанат был упразднен, рабыни из гарема дворца Вахдеттин были вывезены из дворца