Белые рабы. Последние голоса - Эльбруз Аксой

и уорки, могли быть выкрашены в белый цвет. Так что любой пришлый человек мог по цвету дома определить подходящее для своего класса жилище, постучать в дверь такого дома и быть там гостем. Считалось, что представители определенного класса должны были находиться только в домах представителей своего класса, общаться и дружить только с людьми своего уровня, а дружба между разными классами не приветствовалась.

Свободные крестьяне могли красить свои дома в серые и земляные тона, рабы вообще не имели права красить дома. На протяжении многих лет дома оставались окрашенными по этому принципу. В 2003 году в одной деревне одна из бывших рабских семей попыталась покрасить свой строящийся дом в белый цвет, но их предупредили, что этого делать нельзя, а когда они продолжили покраску, мужчину избили, и семья была вынуждена покинуть деревню, оставив строительство незавершенным.

При переселении черкесов государство намеренно разъединяло крупные роды, основываясь на политических и социальных факторах, что подтверждается рассказом разных интервьюируемых, не знакомых друг с другом.

Пойманного беглого раба привязывали к хвосту лошади и возвращали в деревню, демонстрируя его всем жителям деревни в назидание. У хозяина было особое право наказывать раба, предусмотренное обычаями, и никто не мог вмешиваться, спрашивать с него за это. Даже в 1960‑х годах в Узуньяйле из‑за рабства проливалась кровь, и с обеих сторон были жертвы. Дело было так: бей со своими гостями сидел в гостиной. В это время бывший раб, которого они освободили, выстрелил с улицы в окно. Ребенок, находившийся внутри, был ранен в плечо. Старейшины деревни собрались, чтобы разрешить инцидент, стрелявший раб был схвачен и передан жандармерии. Раб отбыл тюремное заключение, а через десять лет, вернувшись в деревню, был убит бывшими хозяевами. Я очень хорошо помню этот инцидент, потому что тем раненым ребенком был я… Позже, когда деревни начали пустеть, конфликты прекратились, но проблема рабства так и не была решена.

Другой собеседник, пытаясь объяснить, что беям очень дороги их рабы, утверждал, что они предоставляют рабам одежду и не применяют насилие, сравнивая рабов с ценными породистыми лошадьми.

В 1920‑х годах чистокровная породистая лошадь была самым ценным имуществом бея, вся семья следила за лошадью, чтобы ее не украли, и хорошо ее кормила. Бей хотел, чтобы на свадьбе или похоронах все говорили о его лошади. Лошадь была как сейчас «Мерседес», но, в случае необходимости, бей мог дорого продать свою лошадь. То же можно сказать и о рабах: они были ценными, и если их крали, за них проливали кровь. Рабов не били, их одевали и обучали, чтобы все о них говорили: раб с хорошими манерами был еще ценнее, и в случае необходимости бей мог его дорого продать.

Рабское происхождение дает о себе знать, даже если человек становится пашой, и иногда скрыть этот факт невозможно. Действия в отношении рабов, которые беи пытались оправдывать, ссылаясь на традиции, сыграли важную роль в том, что представители семей рабов покидали свои деревни и общины, растворяясь среди турок или арабов, как, например, было в Египте. Правда, там преобладали не белые рабы, а африканцы: в 1838 году из тридцати тысяч египетских рабов три четверти были африканцами.

Один из моих собеседников рассказал, как однажды паша, происходивший из семьи рабов, через много лет посетил свою деревню. Его посадили на непочетное место у входа в хачеш (гостиный дом). На протесты одних беев другие беи отвечали: «Ему там и место, даже если он паша!» Однако некоторые утверждали, что дело было не так, что паша сам не захотел садиться на почетное место, так как там сидела пожилая женщина, которую он уважал, поэтому то, что его посадили у входа, не означало неуважения. В обеих версиях паша чувствовал себя неловко из‑за своего рабского происхождения и очень скоро, не желая постоянно сталкиваться с этой проблемой, покинул деревню вместе с остававшимися там родственниками.

Другая история о паше связана с его избранием в депутаты. Эту историю все рассказывали одинаково. Местные лидеры региона и их сторонники написали письмо премьер-министру Турции Аднану Мендересу, в котором сообщили, что кандидат, которого он предложил, происходит из семьи рабов-черкесов, а потому не имеет права представлять черкесов и не обладает необходимым электоральным потенциалом. По всей видимости, Аднан Мендерес не принял письмо всерьез, и этот высокопоставленный военный, несмотря на возражения местных лидеров, был избран депутатом парламента.

Японский историк Эйдзи Миядзава исследует влияние старой классовой системы у современных черкесов. По мнению Миядзавы, потомки аристократических кланов по старой памяти не позволяют потомкам низших слоев занять свое место в черкесской истории. Не только феодалы, но и общественные лидеры, а также черкесские духовные лица противоречиво относились к вопросам, связанным с рабством. Вопреки исламской практике, предусматривающей обязательное освобождение рабов, они опасались нарушить социальный порядок и потому не предпринимали необходимых шагов в этом направлении.

А если кто-то нарушал правила, соответствующие адатам, реалиям правовой жизни, не отраженным в шариате, люди про того человека говорили: «Он что, раб?!» В турецком обществе такие представления были широко распространены.

Мой дед принадлежал к рабскому роду, но он говорил о себе: «Я не считаю себя черкесом, я гражданин Турции, приверженный ценностям Республики». Хотя в начале 1930‑х годов его род выплатил беям выкуп за освобождение, к его семье все продолжали относиться как к рабам. Прошлое, связанное с рабством, – нескончаемый кошмар, который никак не удается оставить позади! Единственный путь – уйти из тех мест как можно дальше.

Мой собеседник сообщил, что в 1940‑х годах из‑за этого его семья покинула деревню и поселилась в городе.

Другой собеседник рассказывал, что его семья происходила из рабского рода и что они сначала бежали в Анкару, а затем в Стамбул. Он утверждал, что сельская рабовладельческая система была разрушена революцией и тем, что повсюду стали открываться школы.

Я был способным ребенком, и мой учитель убедил моего отца отправить меня в 1943 году в Государственный университет в Сивасе. Наша семья принадлежала к роду, который черкесы называли рабским! Мы были батраками при дворе бея, и бей не разговаривал с моим отцом в течение месяцев за то, что он отправил меня в школу без его разрешения. Так или иначе, я стал учителем и вернулся в деревню…

Летом играли свадьбу за свадьбой, но меня не приглашали танцевать, держали на задворках, ведь я из семьи рабов! Черт возьми, я был убежденным революционером и не терпел этого рабства. Тогда я просто вышел на площадку и стал танцевать шэшэн (быстрый танец, или «танец Шамиля». – Авт.). Тут такое началось! Они меня били, и я их бил. Там же, на месте, учредили суд, и меня наказали, мне нельзя было больше появляться на свадьбах. В то время у меня была девушка, но из‑за всех этих историй про рабов и беев отношения между нами закончились. Я предлагал ей: «Бежим отсюда!» – но она даже не захотела меня слушать… В итоге я женился на революционно настроенной турчанке со своей первой работы. В 1967 году я вывез своих из деревни. С тех пор прошло много лет, и мы туда ни ногой…

К 1940‑м годам классическое рабство было наконец на самом деле упразднено, однако можно утверждать, что в некоторых регионах, особенно в тех, где проживали белые рабы, неприязненное отношение к людям из рабского класса сохранялось, несмотря на все социальные изменения.

И вот свобода стала