Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

8

Воинственность

Маргарет Тэтчер плохо вписывалась в мой мир принцесс, героинь и единорогов. Тем не менее в свои шесть лет я считала, что в ее приходе к власти было нечто волшебное. Я понятия не имела, что определенные профессии предназначены только для мужчин. Такая мысль не приходила мне в голову. Затем — наутро после выборов 1979 года — наша учительница начальных классов триумфально подняла на уроке свежую газету.

— Смотрите! — восторженно воскликнула она. — Премьер-министр — самый влиятельный человек в нашей стране. И эта дама, Маргарет Тэтчер, — первая в британской истории женщина, ставшая премьер-министром. Вы только вдумайтесь, дети. Все остальные премьер-министры вплоть до этого дня были мужчинами. Все вы, а особенно девочки, должны испытывать невероятную гордость за случившееся. Женщина способна на все, что могут мужчины.

Мои глаза засияли от радостного возбуждения. Воодушевленная энтузиазмом учительницы — а также собственным представлением о Тэтчер, которая виделась мне кем-то вроде женщины-супергероя, борющейся за правое дело, этакой Чудо-Женщиной в жемчужном ожерелье и синем костюме, — я, должно быть, зафиксировала этот день в памяти, потому что пару лет спустя, когда мне стукнуло восемь или девять, решила сама выступить с политическим протестом.

Может, если бы Генри Боун не был таким вредным — ему нравилось гоняться за девочками по игровой площадке и пытаться стянуть с них штанишки, — я бы на него не ополчилась. Но он был хулиганом, а я ненавидела задир. Невысокий, крепкий и то и дело поколачивавший мальчишек слабее, он внешне напоминал торпеду. Возможно, именно это обеспечивало ему преимущество в воде, потому что Генри Боун плавал быстро не по годам и его якобы готовили к участию в Олимпийских играх, хотя я не верила ни единому его слову. Если начальная школа мне чем-то и нравилась, то в первую очередь старым уличным бассейном, располагавшимся прямо за футбольным полем. Вода там была зеленоватой, ледяной и, как правило, загаженной водорослями и мертвыми насекомыми, но мы обожали «уроки плавания», проводившиеся в теплое время года, хотя на самом деле они представляли собой беспорядочное бултыхание, сопровождавшееся всеобщим визгом. Мы не могли дождаться возможности снова окунуться в стоячую воду бассейна. Муж директрисы — худой сутулый мужчина, который на всех наводил страх и которого мы знали только как «Сэр», — стоял на страже у края бассейна, угрюмо отводя глаза, пока мы радостно резвились в воде.

Если мы посещали бассейн строго по расписанию, то у Генри Боуна были особые привилегии. Как талантливому пловцу, ему разрешалось плескаться в бассейне во время обеденного перерыва пять дней в неделю. Этот повелитель ряски важно плавал туда и обратно, злорадствуя по поводу своего особого статуса. Возможно, мне всего лишь хотелось поставить его на место — наказать за всех детей, которых он избивал, — но такая несправедливость не давала мне покоя. Я не понимала, почему он может каждый день наслаждаться бассейном только из-за того, что ему посчастливилось быть хорошим пловцом. Раз уж на то пошло, бассейн должен быть предназначен для детей, которые не умеют плавать, чтобы те учились.

Однажды, чтобы добиться равных прав доступа к школьному бассейну для всех учеников, мне пришлось уговорить их чуть ли не нарушить коллективно школьные правила. Я планировала взять всю вину на себя.

Каким-то образом мне удалось сплотить класс вокруг этой идеи, и однажды весь обеденный перерыв, вместо того чтобы играть в салочки и лазать по шведской стенке, мы сидели у бассейна, скрестив ноги, и молча смотрели, как плавает довольный Генри Боун. Было невыносимо жарко, и мы умирали со скуки. Рубашки из полиэстера липли от пота к спине, но я не позволяла никому уходить. Учителя, наблюдавшие за этим необычным зрелищем с террасы, где обедали, отправили Сэра узнать, что мы задумали. Я встала и заговорила:

— Мы считаем несправедливым, что Генри Боун — единственный человек в школе, которому позволено плавать в обед только потому, что он плавает лучше нас. Мы считаем, что плавать нужно разрешить всем, даже тем, у кого это плохо получается.

Сэр сообщил об этом остальным учителям. Когда обеденный перерыв закончился и прозвенел звонок, они остались на своих местах, чтобы увидеть, что мы предпримем дальше. Никто из нас не пошевелился, хотя по рядам и пошло недовольное бормотание. Коллективное нарушение школьных правил оказалось нервным занятием.

— Сидите, — настаивала я. — Я возьму вину на себя. Нам ничего не сделают.

На этот раз к месту нашего безмолвного митинга направилась сама директриса, славившаяся строгим нравом. На подбородке у нее выступала массивная бородавка с торчащими черными волосками, которую она то и дело бессознательно поглаживала, когда не распекала очередного провинившегося ученика. Мы страшно боялись ее разгневать. Порой я целый урок зачарованно смотрела на бородавку, не в силах отвести от нее глаз, и размышляла над тем, что она может символизировать. Я вполне допускала, что директриса могла оказаться самой настоящей ведьмой. Теперь же, когда она нависла над нами грозной тучей, меня начало подташнивать.

— Мы с учителями обсудили ваш протест, — объявила она предельно серьезным голосом, после чего выдержала паузу. Ее бородавка отвлекала мое внимание. — И мы решили, что вы совершенно правы. Если одному из детей дозволено плавать в обеденное время, то всем детям следует разрешить плавать в обед. Мы составим расписание, и впредь все классы будут плавать в бассейне по очереди.

Весь класс восторженно закричал — кучка девятилетних детей, толком даже не уверенных в том, что такое протест, и знать ничего не знавших о том, что победителям следует проявлять великодушие. Вкус победы был необычайно сладок. Мы отомстили за всех заурядных пловцов в мире, и нашей радости не было предела. Хотя после того случая Генри Боун и начал постоянно мне досаждать, это определенно того стоило.

* * *

Я не вспоминала о школьном протесте против Генри Боуна до тех пор, пока — уже в самый разгар конфликта между правительством и младшими врачами — пресса не принялась называть нас «воинственно настроенными». Этот ярлык, очевидно, навесили с целью запятнать репутацию врачей, которые пошли против правительства, но — кто знает? — возможно, во мне всю жизнь спал воинственный инстинкт с того далекого дня, когда я впервые вкусила радость от торжества справедливости.

Далее последовала череда аналогичных оскорблений. Врачей, поддержавших забастовки против предлагаемых