Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

не менее десятка и за Крупкина, и за студентов, о первой он уже перестал вспоминать. В начале августа уехал Крупкин и приехал Замахов. Столбов доложил ему об отрядных делах. Между прочим, упомянул о том, что пункт выделил представителю института ставку строительного мастера.

— Какому это представителю? — спросил Замахов.

— Ну, вам или другому, кто после вас приедет.

— Ты что, Столбов, перегрелся на солнышке? Я же получаю оклад старшего преподавателя и командировочные.

— Но прораб намекает…

Столбов потер большим и указательным пальцами друг о друга.

— При мне не будет намекать.

Алешка с директором пункта решили вначале выгнать прораба совсем, но передумали. Найти другого здесь было невозможно. Крылышки, однако, ему пообрезали.

И все пошло как по маслу. Стали получать прежние двадцать процентов, работали по двенадцать часов, терпели насмешки шабашников, но по доброй воле, без принудительных отчислений.

Замахов был спасителем Аркадия, сам того не ведая. Он сбил со Столбова спесь, взял в свои руки денежную отчетность, просматривал наряды, помнил каждую цифру. Уловив однажды от Владимира запах спиртного, запретил ему ездить в Ковыльную.

— Будет ездить Лавров, Сдай доверенность.

Столбов стал вкалывать, как все: ездил в карьер, заполнял наряды, утрясал и согласовывал текущие дела с прорабом, примитивно выслуживался перед Замаховым. Правда, совсем отстранить его от поездок в Ковыльную, в райцентр, в райком и обком комсомола Замахов не мог.

Однажды Столбов звонит из Ковыльной:

— Обломалась машина, ремонтируем.

— А почему она у тебя обломалась не в поле, а на узловой? — кричит ему в трубку Замахов.

Что ответил Столбов, Аркадий не слышал.

Положив трубку, Замахов сказал:

— Поезжай, проверь.

— Алексей Ильич, это же триста километров.

— Тем более. Повезешь прокладку блока. Может, они нигде ее не достанут. Ну, а если там… доложишь.

— Алексей Ильич, пошлите кого-нибудь другого.

— Зачем отрывать ребят? Зерно привезут, а ссыпать некуда будет. Посмотри, как палит. Директор за голову хватается, боится, что хлеба созреют раньше, чем будут готовы склады. Ни крыш, ни полов.

Поехал. Машину пункта отыскал на окраине станции, у домика, слитого из шлака и еще не побеленного. Шофер с хозяином обмывали конец стройки. Столбова там не было. Облапили Аркадия, требовали пить.

— Душа-человек, когда ты еще попадешь сюда от своих комсомольцев? — говорил пьяный хозяин. — А Володю… Володю ты не вы-та-щишь. Он з-занят.

Аркадий нашел Столбова в общежитии работниц мостопоезда. Он привел Владимира в гостиницу, положил на свою постель — другой не нашлось, — а сам спал в коридоре на продавленном диване. Пружины упирались в бока.

Наутро выехали. Чтобы не было запаха, Столбов по дороге жевал пшено. Привезли металлоконструкции, разгрузили.

— Ну что? — спросил Замахов, отводя Аркадия в сторону.

— Пробило прокладку, Алексей Ильич. При мне делали.

— Вот видишь, хорошо, что повез.

С этого времени Замахов подобрел к Столбову, но тот сам больше не рвался в Ковыльную, боялся попасть на глаза девчонке из мостопоезда.

По подсчетам Аркадия, Владимир перебрал у него рублей двести пятьдесят. Кроме того, мелкими суммами Столбова ссужала главбух Мария Ивановна, модница и сердцеедка. Ее муж, рабочий пункта, был постоянно пьян. Она же, разрядившись в пух и прах, уединялась вечерами в степь то с одним шабашником, то с другим. Дочь Марии Ивановны, конопатая и злая, успехом у ребят не пользовалась.

Столбов сдержал свое слово, устроил ее в институт. Тянет на тройки, уже на четвертом курсе, хотя Аркадий ожидал, что ее отчислят с первого.

Пусть он отдал Столбову эти двести пятьдесят. Но если честно подсчитать, это были те самые деньги, которые недоплачены ему, Аркадию. Он спал по пяти часов, а остальные девятнадцать был на ногах. Никто столько не работал, сколько он, а получил Аркадий одинаково с девчатами-штукатурами, которые работали по восьми-девяти часов, а потом обнимались с ребятами в степи. Аркадий мог отдать свои деньги кому хотел. Разумеется, он их не отдал кому-то, у него их отняли, но черт возьми, если коснется разбора, пусть ему все зачтут.

Порвать в то время со Столбовым значило погубить свое будущее. Злопамятный Владимир мог напакостить ему. Стоило Владимиру шепнуть отцу, что Аркадий дрянная личность, как из первого кандидата в ассистенты вновь организованной кафедры математических методов анализа экономики он стал бы последним. Кто захочет иметь на кафедре такого человека?

Владимир прилип к нему, как дурная болезнь. Вслед за целиной шло репетиторство. Оно было для Аркадия двойной мукой. Он страдал и от Владимира, и от косых взглядов жены, уверенной в том, что муж только и отыскивает предлог согласиться на что-нибудь гадкое. После звонков или визитов Столбова-младшего она по два дня не разговаривала с Аркадием, а при попытках объясниться говорила с раздражением:

— Что ты с ним все шушукаешься? Что это за намеки и недомолвки по телефону? Какие у вас дела?

Разве мог он ей сказать?

Закатывать сцены куда легче, чем делать для дома что-нибудь полезное. Он из кожи вон лез, чтобы пробиться в науку, и тянул за собой вверх и ее, а она с первородной деревенской наивностью долбила, что успех зависит от одного умения решать задачки и читать лекции. Как-то он не выдержал:

— Таких, кто все это умеет, и таких, кто может этому научиться, — тьма. Им не то что институтов, школ обычных и ГПТУ не хватит.

— По-твоему, в толпе чуть ли не каждый второй Понтрягин?

— Каждый второй — нет, а каждый десятый — да! Ты слышала что-нибудь о Елене Келлер? Или о Скороходовой? Они были слепые и глухие с первого детского крика, а стали учеными, владели языками. А Скороходова писала стихи о луне и звездах, которых никогда не видела. Очень хорошие стихи. Ее книжку похвалил сам Горький. Она за всю жизнь не слышала ни одного человеческого слова. Ну а для человека, имеющего глаза и уши, разве для него есть в чем-то пределы?

Он сбил с нее самодовольство, но вправить все ее вывихи было невозможно.

…С лестницы послышался звонкий лай и топот ног по порожкам. Ребятишки Степичева побежали вниз с рыжим Шариком.

Аркадий Васильевич осторожно взглянул на жену. Она заметила его движение по тени на ковре и подняла голову. Он смутился и отвел взгляд, но поворачиваться к жене спиною, как сидел, счел неловким.

— Разглядываешь реликвию? — усмехнулся он, видя у жены в руках папку, привезенную со съезда математиков. Самого Аркадия на съезд не послали. Математики — одиночные старатели. Жилу ищут все, а находят единицы. Кому повезет. Елене повезло, хотя он искал и усердней, и дольше ее. И ничего тут не попишешь.

«Что-то после этого взлета ты