Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Под окном из кабины канареечной «Волги» слышалась музыка.

«Если сейчас не скажет, то вряд ли удастся что-либо узнать. Прошло более трех лет. Документы могли сжечь, как пишут в ответах на запросы, за истечением срока хранения», — думал Портнов.

— Я ничего не знаю, пишите, что хотите, — сказал ассистент.

Портнов спокойно, даже с готовностью зафиксировал ответ и предложил Аркадию Васильевичу подписаться.

«Поставлю подпись, окажусь лжецом, а он меня и ошарашит, если не сейчас, то через неделю: вам, дескать, предъявляются ведомости, как все это понимать? И сколько я потом ни утверждай, что отдал деньги Столбову, он только усмехнется уголком рта: «На мертвого решили? Не вышло так, хотите этак?» Торопится, подлец, на бумагу занести, чтобы потом с наслаждением поиздеваться надо мною, как над мышонком кот».

— Я вспомнил, — сказал Аркадий Васильевич.

И рассказал Портнову то, в чем четверть часа назад не мыслил признаться даже Елене. Он готов был расплакаться от обиды на судьбу и от жалости к себе. Но это еще не нокаут. Лавров выполнял обязанности по трем должностям, а получал за одну. Это подтвердит любой. Он вправе требовать перерасчета. Сумма закроется. Ему надо прийти в себя от страха. «Нет» и «не помню» — вот слова, которые он может здесь произносить. «Два слова», — подумал он и вызывающе взглянул на Портнова.

У того ожил уголок рта, но быстро погас. Огромными пальцами следователь быстро, будто с готового текста, клал на бумагу строку за строкой, формулируя точные закругленные фразы.

«Видно, обучают их тут», — с неприязнью подумал Аркадий.

Как только показания были им подписаны, он стал ждать новых роковых вопросов.

Но следователь понимающе взглянул на Лаврова и неожиданно сказал:

— Вы чего-то ждете, Аркадий Васильевич? Сегодня вопросов больше не будет.

Когда свидетель ушел, Кирюшатов спросил:

— В дневнике в самом деле говорится о «сухих» и «мокрых» суммах?

— Столбов, к сожалению, забыл о них написать.

— Вот как! Тогда ты квалифицированно с ним поговорил. Уходит с недоумением: был ли мальчик-то? Был ли допрос, к которому он так готовился?

Портнов сел за составление документа, именуемого ходатайством о продлении срока следствия. Изложил вначале подробности событий, затем собранные улики, потом сведения о личности Шелковникова и уже после всего этого новые показания кладовщика швейной фабрики и пункты, которые предстояло дополнительно проверить.

Хорошо продуманные фразы звучали веско и категорично.

Отпечатал документ на машинке. Умело расположенные абзацы делали текст красивым. Разложил листы на четыре стопки, аккуратно сколол их скрепками, не забыв подложить под них цветные уголки.

Сергей Павлович наблюдал за ним.

— Дрожишь?

— Дрожу… Если выпустят — не дожму. Подговорит свидетелей и составит столько фальшивых бумаг, что за полгода не опровергнешь.

— Тогда петля. Ты только не горячись у Веретина. Если он подпишет, то и в областной прокуратуре пройдет. Там ему верят.

Но споткнулся Портнов не у прокурора, а в следственном отделе Управления внутренних дел, где должны были дать первое согласие. Позвонили Семену и спросили, каковы гарантии того, что дело будет окончено в новый срок. Не случится ли непредвиденной затяжки?

— Да он это дело до пенсии не закончит, — сказал Окаемов. — Во-первых, потому, что волокитчик, а во-вторых, потому, что не с его умом.

— И что же вы предлагаете, Семен Семенович?

— А что мне предлагать? Я не прокурор и надзор за следствием не веду. Что до меня, то я бы выпустил старика, а дело передал бы другому следователю. Поопытнее. Костромину, например.

Визы в управлении не дали. Работник следственного отдела пошел вместе с Портновым к районному прокурору.

— Значит, завел дело в кугу? — спросил Веретин, подавая руку капитану и — с некоторым холодком — Портнову.

Начал читать постановление.

— Да у тебя сдвиг! — повеселел он, поднимая глаза от бумаги. — Никогда не думал, что кладовщик признается. Однако негусто. Сегодня признался, завтра откажется. А что объективного?

— Акт ревизии и излишки в салоне. Зубец в зубец по артикулам и названиям. Чего на складе недостает, то в салоне в излишке.

— А с пенсией как?

— Пока по-прежнему, но есть неплохой свидетель.

— Вот этот, что ли? Где закладка?

Веретин прочитал протокол допроса.

— Но он же не помнит ни фамилии, ни имени. Да и узнает ли? Четверть века. Но все-таки кое-что… А вы знаете, капитан, я не вижу оснований для того, чтобы изменять арестованному меру пресечения.

— Но мы, собственно… Тут главным образом начальник райотдела. Он человек с большим опытом, и, как говорится, ему виднее.

Веретин позвонил Окаемову, осведомился о здоровье, о делах, о том, нет ли с утра ЧП. Здоровье Семена было отличное, дела в райотделе шли терпимо и ЧП не было. Последовал вопрос о фундаменте, на котором основано особое мнение подполковника о перспективах расследования дела швейника.

— Ах, вот как… Волокитчик и неопытен. А в отношении оценки улик?.. Ничего конкретного? До вечера, Семен Семенович. Вы же на бюро будете?

Трубка повешена.

Прокурор взял перо и неторопливо подписал документ.

— Учтите, Портнов, сорветесь — подведете меня, но больше — себя.

В областной прокуратуре Портнов испытал не менее томительные минуты. Он знал зонального прокурора, который должен был знакомиться с делом. Тот еще недавно работал у Веретина и был рассудительным парнем. Но лейтенант боялся механической силы, которая часто зарождается в канцелярии и подчиняет себе человека. Но и здесь обошлось. Зональный внимательно прочитал ходатайство, ознакомился с основными документами дела и сказал:

— Попробую пройти без тебя, а ты иди в приемную. На всякий случай. — И он быстро вышел, держа под мышкой тома, принесенные Портновым.

«Слишком быстро», — подумал лейтенант. Он не верил, что зональному удастся получить подписи без обычной процедуры.

И ошибся. Зональный спустя четверть часа вышел из кабинета областного прокурора, вернул Портнову тома.

— Можешь идти, все в порядке. — И уже на лестнице, когда Портнов поднимался к нему, чтобы забрать портфель и одеться, добавил: — Учти, срок небольшой, а работы…

Идя по улице, Портнов еще чувствовал в себе не остывшую готовность к сражению, думал, что дорога по инстанциям тоже испытание, и был доволен тем, что сегодня одержал победу и здесь.

Он был в том состоянии одушевления, когда все окружающее начинает выглядеть резко, по-новому, когда начинаешь замечать подробности, на которые прежде не обращал внимания, когда начинаешь видеть в вещах смысл, которого ранее не видел, когда на жизнь смотришь, как на просторную арену своей деятельности.

«А все-таки мы их скрутим! — повторял он мысленно в такт шагам. — Скрутим!»

Кирюшатов при взгляде на него повеселел.

— Милый Сергей Павлович, я живой. И даже улыбаюсь.

Он повесил плащ и фуражку на вешалку, подошел