Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

10 ноября. Хожу на лекции с палочкой. Волосы как на щетке сапожной — совсем не отросли, но и маленькими не назовешь. Торчат ежиком.

Да, едва не забыл. В институте я причислен к лику героев. То-то. «Здесь были мы, 10 «Б»!»

25 декабря. Закончил практику и составил отчет. Делал в СМУ все, что заставят: выписывал наряды, получал строительные материалы, подписывал путевки шоферам, ездил как экспедитор за пиломатериалом и краской.

Чтобы отчитаться в институте за практику, набрал десятка два копий в плановом отделе. По программе работал не более половины срока. Инвентаризировал и обсчитывал незавершенку, заполнял бланки отчетов, оформил в трест материал по итогам квартала.

Прораб меня здорово хвалил, характеристику мне выдали отменную. Бронзовую, как путевой лист на мусор. Не подкопаешься. Каждый пункт соответствует программе практики, и каждый подтвержден копией делового документа.

Руководитель практики месье Крупкин не подточит носа. Не сомневаюсь, что страницы моего отчета он будет просматривать на свет, выискивая в нем изъяны. Злые языки нашептали ему обо мне и Людмиле такие страсти-мордасти, что он смотрит на меня теперь взглядом василиска.

Аллах не выдаст, свинья не съест.

26 декабря. Бен хвалится, что места у них редкостные. Лесная речка, птицы, зверье. Махнем, говорит, на каникулы поохотиться? Я сказал, что подумаю. О чем мы только с ним не толковали! Говорит, что мы небокоптители, как гоголевские Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна. Предлагает организовать строительный отряд и двинуть летом на целину. У него даже план есть, кого из ребят взять. Не хватает только плотников и одного каменщика. Прорабом намечает одного третьекурсника из строительного, своего дружка. Тот раньше работал строительным мастером в СУ. Сказал ему, что я дома стула починить не могу. Как расклеится, так выбрасываем.

— Ну и что? Так ведь то дома. И для себя. А для других знаешь как будешь стараться!

4 января. У меня сессия, а я пишу. Недавно увидел в старой «Комсомолке» заголовок: «Студент, любишь ли ты сессию?» И написал же какой-то болван! Все равно, что приговоренного спросить: «Любишь ли ты веревку?» Разорвал газету на мелкие клочки.

В последний день перед экзаменом — как натянутая струна, читаешь в длину, не на качество, а на количество. Строчки скачут, не цепляясь за сознание. А перед выходом слабость, даже дурнота. Поел бы, но аппетита нет, как при болезни. Пожуешь что-нибудь и оставляешь. Не хватает сил долго сидеть за столом, пугают убегающие минуты.

В другие дни сессии легче. Стараюсь быть с Беном. Его хуторская самоуверенность поддерживает меня. Правда, заниматься у него почти невозможно: на чужую постель не сядешь, а нос к носу за столом не могу сидеть. Кажется, что за тобой подсматривают. Привык быть в комнате один. Приходится ставить стул к подоконнику. Один раз дочитывал последнюю лекцию под столом. На пол постелили новую поролоновую дорожку. Мягкая — шик и длинная — от батареи до двери. Стол высокий и накрыт скатертью. С одного края я приподнял ее, чтобы падал свет. И Бен рядом, и не видно, как он разделывается с задачами (это на меня дурно действует).

Какое оказалось счастливое место! На экзамене дали всем один и тот же вопрос и одну и ту же задачу, но списать было нельзя и переговариваться тоже. Те, кто сдал работы до двенадцати, получили четыре и пять. Остальные тройки. Я был последним из первой половины и получил «5». Задачу решил, а вопрос попался из одиннадцатой лекции, которую я читал под столом. Когда читал эту 11-ю, к Бену зашла за утюгом Ира Сливкина. Увидела, что из-под стола торчат ноги, и приподняла скатерть.

— А-а, двухэтажный университет!

Я хотел вылезть, но она опустила угол скатерти.

— Сиди, сиди, Вовочка. Из-за пятерки я бы и в погреб залезла, да Крупкин мне все равно не поставит пятерки. Я же не ходила на его лекции.

— А кто ходил? — воскликнул я, глядя в то место скатерти, которое только что было приподнято.

Тут Бен сказал:

— Взяла утюг и уходи. Я суеверный. Женщины перед экзаменом — дурная примета. Особенно такие, как ты.

— Какие?

— Красивые. Непременно из-за них «трояк» схватишь. А мне без стипендии нельзя, у меня носки худые. Не заштопаешь?

— Пожалуйста! Если Крупкин будет придираться, скажу, что Постникову Вениамину штопала носки.

Но Бен не шутил, а достал из шкафа носки и подал ей. Тут уж я не удержался. Высунул голову из-под стола, сбросил туфлю.

— Посмотри, Ирочка, может, и мои нуждаются в женском внимании?

— Профессорских не штопаю, ты и новые купишь. Для тебя носки не теорема.

10 января. Иду по площади. Недалеко от здания областной библиотеки лежит расчлененный труп елки. Ствол металлический, окрашен в зеленый цвет. К нему приварены отростки, куда вставляют настоящие большие ветки. Ствол свинчивается из трех кусков. Пока елка нарядно сверкает огнями, она хороша. Теперь вид ее жалок. Все искусственные прелести на виду.

А какую радость и елка, и Новый год доставляли когда-то! Звонок. За дверью старческий голос Деда Мороза. Мать ведет с ним переговоры через дверь, докладывает, кто хорошо себя вел, кто плохо. Потом приоткрывается дверь, и она берет пакеты с яблоками и мандаринами. Конечно, пакеты подавал отец. Он звонил заранее по телефону, и она ждала. Наташа знала, что Деда Мороза нет. Она уже ходила в школу. Но докапываться до того, как выглядел заместитель Деда Мороза, не хотела. Выносить на улицу мандарины нам не разрешалось. Отец говорил:

— Надо же думать! У других хлеба нет. Зачем давать пищу для зависти?

Зависти нужна была пища. Это я понимал. Зависть была старуха, вроде бабы Яги. На улице она могла отобрать и яблоки, и мандарины. Думаю теперь, что отцу привозил их кто-то из аспирантов с юга. Гуляя, исколесил центр в самых неожиданных срезах и был удивлен обилием вывесок на зданиях. Некоторые просто залеплены ими. Управления, институты, конторы, фирмы, объединения, стройки — Млечный Путь вывесок. Управлять людьми и технологическими процессами — самая современная специальность.

И вдруг четко обозначилась мысль, которая гнала меня более часа по морозному воздуху.

Отец умен, я тоже не считаю себя глупым, но когда дело дойдет до соперничества в остроте ума и объеме способностей, всегда отыщется Густов или Бен, у которых площадь коры вспахана поглубже и изборождена извилинами почаще, чем у нас, и на поприще науки я, как и отец, никому ничего не сможем доказать.

В управлении же другое дело. Там все зависит от энергии и размеров честолюбия, от того, какое место ты занимаешь на