Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Пальцевидный обломок стены под балконом пронизывала двутавровая балка. На ней когда-то держалось перекрытие этажа. Другой конец балки прежде опирался на противоположную стену, но был выворочен взрывом из гнезда, погнут и свободно торчал над лестничной площадкой у внутренней стены.

Если бы к свободному концу балки можно было привязать длинную веревку, Анатолий мог бы спуститься по ней вниз на лестничную площадку третьего этажа. А от площадки до самой земли шли целехонькие ступени лестницы. Весь вопрос был в том, где взять веревку и как ее зацепить за конец балки.

Соседний огород был обнесен толстой, в палец, проволокой. Она, пожалуй, могла подойти. Николай снял ее, сделал на одном конце прочную петлю, несколько раз перекрутил проволоку, чтобы петля не разошлась. Стоя на лестничной площадке третьего этажа, Николай накинул петлю на конец балки. Он никогда не лазил на балкон, но теперь туда надо было лезть.

Пришлось преодолеть и пожарную стремянку, и два марша лестницы, и оконный карниз, и страшную дышащую стену, пока он не оказался рядом с Толиком в проеме балконной двери.

Теперь нужно было заставить Толика проползти восемь метров по голому швеллеру от балкона до того места, где висела спасительная проволока. Главное — властность. Нужно было не дать ему сообразить, что новая дорога страшнее старой. Строго взял за руку.

— Нечего стоять. Садись на балку и ползи за мной. Не смотри вниз, а смотри мне в спину. Дрейфишь? Тогда я уйду, а ты загорай тут.

Они ползли, обхватив швеллер ногами и шмурыгая по нему задом. Одно перемещение — двадцать сантиметров. Еще одно — еще двадцать сантиметров…

Была пронзительная острота и ясность чувств, ощущение собственной отдаленности ото всего, что было не ими.

Снятую проволоку они пробили потом к кольям новыми гвоздями, которые принес Толик из дома. Могли бы и не прибивать. В доме жил продавец по прозвищу Пульман. Но все-таки прибили…

Теперь Толик летает над теплыми морями. Письма идут от него на Бархатный бугор целый месяц.

Он еще в седьмом заявил, что будет летчиком. Тогда они все собирались стать Кузнецовыми и Кожедубами. В старом дзоте у них была волшебная пещера, где хранились сокровища: книжка «Это было под Ровно», ржавый автомат с патронами и немецкая каска. Все это они откопали в лесу на месте боев. Автомат отчистили от ржавчины и стреляли в немецкую каску. Когда на нее повесили немецкий крест на нитке, найденный в блиндаже, Анатолий сказал:

— Не буду стрелять.

— Ну и не стреляй. Фашистов пожалел.

Николай стрелял в этот крест, как в живого немца, который изранил его отца.

В землянке жила собака Банзай. Собака была не пограничная, но все-таки геройская. На Бархатном бугре среди прочих дворняг держала верх. Снаряжение они выбросили после того, как Сергею Черешневу оторвало два пальца на левой руке.

А еще у отца Анатолия, дяди Жени, был «газик». Для Николая он был больше, чем машина. Он был другом его детства.

Когда списанную машину привезли на буксире к дому Анатолия, ребята смеялись, глядя на нее. Она была ржавая, с побитыми стеклами. В просторном сарае, выдолбленном в горе, ее разобрали. Жалкие внутренности были разбросаны на полу, на верстаке, на листах фанеры.

По воскресеньям Николай часами стоял в гараже, глядя, как ловкие руки дяди Жени вытачивают, паяют, варят, шлифуют, примеряют, подгоняют. Работа продолжалась полгода, а может быть, и дольше. Наступил день, когда опробовали двигатель. Он тарахтел буйно и радостно. Его пробовали на самых высоких оборотах. Он ревел, стараясь доказать, что готов хоть сейчас мчаться вдаль.

— Застучал, дурачок? То-то, — сказал дядя Женя.

Если «газик» выезжал за город, дядя Женя давал Анатолию и Николаю по очереди крутить баранку.

Когда отец умер и Николай решил идти работать, он уже знал, что работать будет шофером.

А мечтать на праздники любил и после того, как повзрослел. Иногда ночью или вечером под чурюканье сверчка (он в те годы жил в их доме) Николай думал о том, что вот встанет утром после праздника, после флагов, музыки, нарядной одежды, улыбок, шаров, после хорошего настроения у всех, и пойдет жизнь по-новому: богато, красиво. Все будут счастливы и веселы.

Но взрослые, видимо, не прочли тех книг о счастливой жизни, которые прочитал Портнов, и после праздников жизнь менялась малозаметно. В ларьке на буграх толстый продавец по прозвищу Пульман еще долго обвешивал женщин и ребятишек. Николай решил, что его надо казнить. Потом подумал, что его лучше вывезти на необитаемый остров. Как в книгах. Но таких островов уже нигде не было. И Пульман продолжал здравствовать.

Недавно они встретились на улице.

— Здорово, Коля. Или тебя теперь уже нельзя так? — глядя на его форму, сказал он. — В милиции, значит, служишь? Это хорошо, У меня вон голубей поворовали. И с концами. Так и не нашли.

— Где же вы теперь работаете? — спросил Портнов.

— Завхозом на турбазе. В сезон. А зимой отдыхаю, технику свою в порядок привожу: «Жигули», лодку. Тоже хлопот требуют. Ну, а как твоя работенка? Денежная?

Взглянув на лицо Портнова, догадался, что сказал не совсем складное, и стал рассказывать о том, как плавал на своей лодке по Волге до самой Астрахани.

— Есть ли на Ахтубе необитаемые острова? — спросил Портнов.

— Что ты, какие же там острова?! Одни пятачки.

Детские мечты остались у ворот гаража. Нужно было сохранять ребят, думать о машине и пробеге, писать конспекты и курсовые. Возвращаясь вечером с лекций, старался не проходить мимо парка, не слышать музыку. Случалось, днем смотрел с бугра на речушку, на луг, на старицы с сонными карасиками, на рощицу, залитую солнцем; всему этому он был уже чужой, там бегали другие ребята, мяли колокольчики на лугу, пробивали тропинки в густой траве, лежали на песке, где он недавно лежал.

Один раз у выхода из парка (очень устал после занятий, не хотелось делать крюк) Николай столкнулся с недоступного вида девицей, которую, впрочем, никто не сопровождал, скользнул по ней взглядом, и что-то из далеких школьных дней почудилось ему. Обернулся и еще раз взглянул. Она тоже обернулась. Они смотрели друг на друга. Это была та, которая когда-то умела рисовать ослепительно сочные рисунки. Он знал, что некрасив, и не собирался обременять ее своим вниманием; просто их разговор ни на минуту не прерывался, пока они не оказались у ее подъезда. Сидя на лавочке, проболтали почти час, и она не заметила, что Николай дурно одет и некрасив.