Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

— Сегодняшняя горка была потрудней, и вы ее недурно перевалили.

Захохотал:

— У Замахова иначе и быть не могло. Гений из троечников. Бетон. Ты еще подожди. И докторскую напишу. С Афанасием Петровичем не пропадешь. Чувствует россыпи идей. Только бери, Алешка!

Гений из троечников на банкете явно перебрал.

— Ты парень тоже башковитый. Если Замахов бетон, то и ты не глина. В дружине ты показал себя оп-ти-маль-но! У тебя перспективы — во! — Он распахнул руки. — Так что давай, Столбов, еще по одной. Здесь не банкет, никто в рот не смотрит! Подожди, браток, рыбка осталась. Не всю в ресторан отволокли.

Он принес из холодильника тарелку с аппетитно нарезанной семгой. Я лукаво взглянул на него.

— Не от Якова ли Григорьевича?

— Это не жулик ли из «Хладопрома»? Твой знакомый?.. Кгм! Ходил я туда. Пусть ему окуневый плавник поперек горла станет… Приятель с Амура прислал. Вместе по Сихотэ-Алиню ходили.

Я не умею владеть собой. Непроизвольно порозовел от неловкости, хотя тушеваться, собственно, не было оснований. Я не такой псих, как Замахов, чтобы считать презренными бытовые связи. Папанька — не чета Замаховым, а когда у нас дома сдавал экзамен сын управляющего базой «Росторгодежда», фатер, нимало не стесняясь, после того, как поставил ему оценку, попросил студента приобрести нам два поролоновых японских пальто и две пыжиковые шапки. И не постеснялся проверить, правильно ли студент записал в блокнот наши размеры.

Эти добротные вещи были у нас через неделю. Я так полюбил их, что никакого угрызения совести они во мне не вызывают, точно так же, как не вызывают угрызения совести икра и красная рыба, которые у нас бывают по праздникам, и которые приобретаются, хоть и не бесплатно, но не без посредства особых отношений с Яковом Григорьевичем, которого облаял Замахов.

Для психов, подобных Замахову, этот виноград хорош, да зелен. Впрочем, заглянул я к Алешке не без пользы. Замыслы у густовцев наполеоновские. Не рано ли пташечка запела?

Афанасия Петровича в институте может постигнуть та же судьба, что и на заводе. Два десятилетия пролетели, а только дошел до зама. И статьи в научные журналы писал, и на конференциях умно выступал, и на заводе тяглом был, а когда директор ушел на пенсию, на его место назначили молодого главного инженера. Припомнили Густову острый язык и неумение помолчать, когда следует.

Впрочем, последнее время он что-то слишком весело барабанит по клавишам, будто нащупал жилу. То ходил хмурый, сам не свой, все ему мешало. Даже синица перед окном в парке. «Ты не знаешь, Володя, почему она не занята вопросами экономики и не добывает себе корм, а все пилит и пилит?» Теперь Густов повеселел, нежно лелеет какую-то идею, сейчас ему все мило и интересно. Я довел до сведения Столбова-старшего об этом периоде творческого оживления.

«Снабженцы лезут в учителя жизни», — сказал отец.

3 апреля. Отец Людмилы, отставник, в госпитале. Квартира под ее присмотром.

— Сегодня ты слишком холоден, — проговорила она, лежа на моей руке и глядя в потолок. — Уж не вон тот ли предмет тебя расстроил?

— Какой?

— Блестящий. В пепельнице.

Я встал и в костюме Адама подошел к телефонному столику, где в керамической пепельнице лежала запонка. Моя запонка.

— Узнаешь?

— Узнаю.

— А не вспомнишь ли, где ты ее потерял?

— Убей, не помню.

— У меня в саду.

— И ты нашла и требуешь награды?

— Нашел мой отец и отдал моему супругу, уверенный, что запонку потерял муж. А муж посмотрел на меня долго-долго и сказал: «Отдай Володе Столбову. Запонка ценная. Из-за границы. Он очень обрадуется».

— Когда же ее нашли?

— Неделю назад. Восемь месяцев пролежала у стены под кроватью. Там, у отца всякий хлам, стал подметать и…

— И что же ты?

— Я положила ее в сумочку и продолжала мыть посуду.

Я почувствовал озноб.

— Давай отсюда к чертям уедем. Защищусь и…

— «Увезу тебя я в тундру»? Ты же ветреный… Не нервничай, подожди одеваться.

Несмотря на ее уговоры, я стал натягивать рубашку».

Скрепленные листы кончились. Осталось с десяток неподклеенных. Лейтенант внимательно осмотрел корешок. Не меньше трети страниц из тетради было вырвано. Почти все записи за последние три года. Те, что остались, разрозненные, Портнов собрал в столе Владимира среди бумаг.

Лейтенант сердито хлопнул тетрадью по столу и уставился в окно, за которым беззвучно бежала механическая жизнь. Бортжурнал сожгли. Видимо, была причина. Продолжение придется дописывать на казенной бумаге.

Он встал, прошелся по комнате. К разрозненным листкам не хотелось прикасаться, но пересилил себя, вернулся за стол.

«12 января. Завершаю кандидатскую. Родитель зело навостряет меня. Сидим раз ночью, анализируем накладные, заявки, отчеты, наряды — целый бумажный курган, сторож в коридоре у телефона дремлет, за стеной гудит механический цех, и мне нисколько не скучно. Чувствую, что мы эту Лысую гору документов угрызем. Заводское начальство заинтересовалось нами, подкинуло нам пенсионера и толстенную, как шкаф, женщину-плановичку. Учуяло поживу от дармовой работы. А мы вкапываемся во все: сколько и по какой цене было завезено материала, сколько времени он лежал на складе, ожидая применения в цехе, сколько при сем было испорчено и совсем исчезло, какая часть пошла в отходы, какая в дело, как долго валялись детали, ожидая сборки и комплектации, как организована упаковка, отгрузка и перевозка готовой продукции, какова доля отдельных видов расходов в себестоимости, в какую сторону она меняется и по каким причинам.

Кое-какую гадость мы выплеснули им на стол.

Рядом с батей чувствую силушку. И комар лошадь свалит, если волк пособит. Папанька утверждает, что я здорово жужжал. Вместе с пенсионером и толстухой составили тьму таблиц. Методика, разумеется, была папанькина, но когда мы врубились в пласты бумаг, я подправил методику. Сделал ее короче и изящней.

Пенсионер — это погибший в неизвестности членкор. С помощью «Феликса» я высчитал, что если в час у человека, по утверждению ученых, отмирает тысяча нервных клеток, то на дату составления нами анализа под лысым черепом старика не должно было оставаться ни одной.

Между тем выяснилось, что они там есть, причем в количестве, достаточном, чтобы задуматься, а много ли клеток у тебя самого и каково их качество.

Такие памятные часы! Идешь ночью опустевшей улицей, под ногами похрустывает корочка, грудь вздымается, настроение таково, что готов по веревке лезть на Большую Медведицу, чтобы снисходительно похлопать, ее по загривку.

Отец тоже весел.

— Так, значит, сын, у жука лак-ки?

— Как же без них, — говорю. — Четыре штуки.

И мы смеемся.

13 февраля. Боже мой, какое событие! Защитился Андрей Мартынович Крупкин! Мозолистым