Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

Спрашиваю, страшно ли было на фронте.

— Там, голуба душа, и страшнее и проще. Там враг виден, бежишь на него с автоматом вместе с другими и давно решил для себя, что тебя убьют, как и других, кого каждый день убивают. А в тихой жизни враг-то внутри тебя, нужно быть жестоким с самим собой, а люди мы слабые, предлоги и лазейки ищем, чтобы не бежать с автоматом на самого себя. Увидит иной из сосунков, как ты на службе балансируешь, и уже в супостаты готов тебя зачислить. Еще молодой, зеленый, не знает, почем фунт лиха. Позавидуешь такому вояке, Не ведает он ни страха, ни потайных мыслей, весь на виду. А все отчего? Нет у него ни поста, ни авторитета, яко наг, яко благ, терять нечего и жалеть не о чем. Вот она, смелость, откуда. А на фронте — там яснее.

Показалось мне, что не так уж безоблачно бытие Семена Семеновича. Не токмо у моего папаньки, но и в казенном доме у подполковника завелись «супостаты».

— Скучноваты тебе наши балясы? Погоняйте вон пластинки. А то артистов на открытках посмотрите, два альбома набрала. Об институте потолкуйте. Она у меня собирается в этом году с завода в студенты податься. А мы тут…

«Ага, вот зачем меня позвали. Пышечка хочет в науку. Ну что ж, придется ей помочь. Умные люди должны обмениваться услугами. Не для компанства, а ради приятства. Профессору Столбову, в конце концов, можно сказать, что ее родитель спас мне жизнь, а то и вовсе обойтись без помощи отца, попросив за нее кого-нибудь, кто бывает у нас. У пышечки толстоваты икры. Когда идет, они касаются друг друга капроном и производят легкий скрип.

12 марта. «Лицо коллектива характеризуется не тем, какие особи в нем преобладают численно, а какие держат верх» (А. П. Густов). Держать верх, разумеется, хочет он, доцент Густов.

13 марта. Вспомнил давнюю рыбную ловлю, храп Андрюши Крупкина в палатке и спросил Людмилу, продолжает ли он храпеть и теперь. «Ужас! — сказала она. — Прямо истязает храпом, встаю с головной болью, но радуюсь. Целый день можно ненавидеть его за это». Из великого множества моих незаменимых друзей, которые смотрят на меня двусмысленным взглядом святого из коллекции Аркадия Васильевича, одной Людмиле ничего от меня не надо. Единственный человек, кому можно излить душу, единственное утешение! Если она меня бросит, я останусь один на один со своими знакомыми. «Брось ты это репетиторство», — сказала она. Обещал. Не знаю, проживу ли я без лести и поклонения.

15 марта.

— Нам есть что сказать друг другу, поэтому помолчим, — произнес Павел Петрович Шелковников.

Аркаша вскинулся.

— Вы, как бы это сказать… Считаете нас единомышленниками?

Хозяин посмотрел на него взглядом оценщика-товароведа.

— А у вас на этот счет другое мнение? — спросил он Лаврова. — Напрасно. Знание вашей математики вы получили бесплатно. А теперь вы продаете его за деньги. Это я для разъяснения позиций… Не в упрек. Другой возьмет больше и будет готовить хуже. Сквозь туман, Аркадий Васильевич, нужно уметь видеть.

Сам Павел Петрович видел сквозь помянутый туман, что Лавров после оскорбления не бросит репетиторства, не доведя его до конца. Тогда он не получит ни копейки. Осталось два занятия.

По совету Павла Петровича я решил предпринять одну акцию. Логика у него железная. Взираю на его возвышенный профиль и убеждаюсь: лукавейший экземпляр эволюции углеродистых соединений! Таня в интимной обстановке шепнула мне, что знает, каким образом открыть его хранилища: стоит лишь намекнуть ему на некоторые детали его трудовой деятельности. Дочерняя любовь со взломом. Впрочем, ради меня. Казначейскими билетами она мечтает устлать наше семейное гнездышко. Открывая дверцу в садок, она не осведомилась, захочу ли я туда влезать».

17

Сегодня был особенный день. Он ждал его пять месяцев. Точнее, четыре месяца и двадцать дней. Сегодня между ним и Шелковниковым должен был состояться решительный разговор.

Пакет из далекого города был не просто документом. Он вернул Портнову уважение к себе. Портнов был тронут добросовестностью далекого следователя, который отыскал бывшего начальника санчасти лагеря, а тот в свою очередь назвал фамилию и адрес бывшего хирурга, производившего Шелковникову операцию.

Этим хирургом был Анатолий Анатольевич Прозоров, которого Портнов вызвал сегодня из Москвы для очной ставки с его бывшим пациентом.

Портнов решил провести очную ставку в помещении тюрьмы. Ни Шелковников, ни адвокат не подозревали о том, что отыскался хирург. Портнов давно бы мог уведомить об этом и арестованного и защитника, но приберегал эту минуту на самый конец следствия, чтобы «отоспаться на их шкуре» (как любил говорить Кирюшатов).

Вчера секретарь передал Портнову телеграмму врача Прозорова: «Выезжаю двадцать вторым вагон семь».

Портнов попросил Тягниряднова встретить свидетеля и отвезти в гостиницу — верх милицейской любезности, если учесть, какого стоит труда добыть номер в гостинице в день совещания животноводов. Врач, как условились, должен был прийти в 12.00.

Теперь, когда решительный момент был близок, Портнов почувствовал, что им исподволь овладевает возбуждение. Он уже начинал ждать, когда откроется дверь и войдет свидетель, представлял себе, как спустя десять — пятнадцать минут ввалится и опоздавший адвокат, нахватавший поручений и торопящийся повсюду поспеть. У адвоката в руках будет пузатый портфель, неизвестно чем набитый. Адвокат будет вытирать платком залысины лба, отдуваться и торопливо искать в кармане ордер на участие в деле. Портфель он почему-то никогда при Портнове не открывает. Николай Иванович подозревал, что он держит портфель не для бумаг, а для более прозаических вещей. Потом адвокат потребует постановление, где изложено то, в чем обвиняется его клиент. А потом все они: свидетель, Портнов, адвокат — пойдут пешком в тюрьму, и адвокат по дороге будет шутить, великодушно затрагивая только посторонние темы, и из вежливости не напомнит Портнову о легковесности собранных следствием улик. До поры до времени он умолчит о том, что уже заготовил письменное ходатайство прекратить дело.

А Портнов тоже будет шутить и смеяться, смеяться немного громче, чем обычно. А потом Портнов преподнесет им сюрприз…

Он встал, подошел к стеклянной дверце шкафа, стоявшего слева по входу (в нем хранились бланки протоколов), и посмотрел в стекло, как в зеркало, проверил, не сбился ли в сторону галстук, не торчат ли в беспорядке волосы.

Дело он не листал. Он знал в лицо каждую бумажку, помнил, когда и где составил ее, помнил, что думал когда-то по