Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

В другом месте ничего подобного не встретишь. Если ты не певец, диплом тебе не поможет. Ты не запоешь. А в институте совсем по-другому. Ты можешь быть однокопытным, а тебе выдадут свидетельство, что ты лев. И ты будешь получать оклад льва.

Крупкину, например, выдали из жалости. Нельзя было не оценить его усилий. Да и человек он безвредный. Никому не мешает. Больше того, если Андрея Мартыновича попросить о каком-нибудь одолжении, он разобьется в лепешку, а сделает. Ну, как его не признать львом?

После акта признания он преобразился. Походка стала тверже, взгляд уверенней, голос веселее. Лишь изредка в его очах мелькнет испуг: а не отберут ли диплом назад, не скажут ли, что это ошибка, не заставят ли хоть разик прорычать по-львиному?

Не бойся, Андрей Мартынович, не заставят. Если всех заставлять, то ведь многие лишатся львиных дипломов и окладов. Так что тебе ничто не угрожает. Он панически боится густовцев, стал все меньше писать бумаг за отца, увиливает от этого бремени под всякими предлогами. Поэт мероприятий и рецензий, он стал уклоняться от работы, где может показать себя во всем блеске.

Столбов П. И. сделал свое дело, помог Андрюше написать диссертацию, организовать оппонентов и отзывы, Столбов может уходить. Подозреваю, что период похолодания в отношениях между Андрюшей Крупкиным и отцом со временем перейдет в эпоху оледенения, а виной тому будет моя персона.

Иногда представляю себе, как Андрюша чмокает Людмилу своим мягким ртом, как обнимает ее своими поролоновыми руками, какой он весь бескостный, словно надутая резиновая лягушка, и вскакиваю от бешенства, готовый раздавить эту рептилию каблуком. И тут же прихожу в себя.

«А вы, собственно, кем приходитесь Людмиле Александровне? О чем речь? На что обижаться?»

Недели две не встречался с нею. Она мне стала сниться ночами, я ворочался, комкая простыню. И тем памятнее была наша встреча в квартире ее отца. Сплошное безумство любви.

19 февраля. Пришел к Лавровым и минут десять ждал, пока Аркадий отыщет мне книжку. Дернуло меня сесть напротив произведения древнего искусства, архангельской иконки. Первое впечатление — ничего себе святой. Страдалец. А заиграло солнце — выжига. Мне даже показалось, что он подмаргивал мне.

Хотелось сорвать его со стены и растоптать подлый лик.

8 марта. Женский праздник. Сижу в своем закутке. Тоска — выть хочется. Подпер голову руками. Подошла мать. Нарядная, надушенная, с золотыми серьгами в ушах, подарок папаньки по случаю Международного женского. Погладила меня, как в детстве, мягкой рукой, прижала голову к себе. Показалось мне, что она лучше меня понимает, чем я себя, и я… признался ей в моей связи с Людмилой, сказал, что ничего не могу с собой поделать. Не один год мучаюсь, жизнь испортил и Людмиле, и себе.

— Смотри, сыночек. Она милая женщина. Уважительная. Она мне нравится. Да и разница между вами всего два года.

Дорогая мамочка, как я тебе благодарен!

10 марта. На улице совсем тепло. Хожу в легком плаще. Вечером решил пройтись по проспекту, чтобы дать голове немного отдохнуть от таблиц. В коридоре меня остановил телефонный звонок.

Кто бы это мог быть, думаю? Оказывается, подполковник Окаемов. Его наградили орденом, и он решил узнать, нет ли у меня охоты зайти к нему по этому случаю. Сказал, что живет совсем недалеко, за домом Управления дороги. Я не возражал.

Внутренний вид его трехкомнатного жилища был вполне современным. Водопровод, газ, ванная, неизменный полированный гарнитур, стебли цветов, свисающие с плошек, телевизор с большим экраном, ковры. За столом нас было четверо: подполковник, его любимчик — быстроглазый капитан, дочка подполковника, свежая и румяная, как пирожок, и я.

Хозяйка сослалась на то, что ей скоро уходить на процедуры, и появилась в комнате раза три, чтобы только принести что-нибудь или убрать. Выпили за орден. Потом стали болтать без претензий на глубокомыслие. Хозяин толковал с Голубничим (фамилия капитана). Говорил с ним покровительственно, дружески. Я базарил с девчонкой, подливал ей в рюмку портвейн.

Говорит старик в грубоватой манере и хочет казаться рубахой-парнем, но его взгляд слишком, внимателен и тверд, чтобы можно было поверить камуфляжу. Впрочем, старик довольно самокритичен. Он советовал своему любимцу не копировать его, говорил, что человек с головой, не в пример ему, Окаемову, время от времени должен показываться на втором этаже, сиречь у начальство его там должны физически воспринимать, видеть и слышать.

— У них ведь там, голуба душа, сплошные бумаги: планы, мероприятия, отчеты, доклады, сводки коллегии. Пока ты исправно тянешь лямку, о тебе век не вспомнят. Как я о своем сердце. Пока не забарахлило, я ни разу не вспомнил, что оно у меня есть.

— А сами-то вы, Семен Семенович, не такой уж охотник быть на виду. Орденок-то запоздал, — заметил капитан, не упустив случая польстить шефу.

Налили по очередной.

— Да этот орденок мне дороже других. Сыскной орденок. Уж очень мне хотелось его получить, когда помоложе был. Да и теперь будто чем-то молодым на меня пахнуло.

Старик говорил о службе, которая добра не помнит, и от мирного ордена по всей площади его души разошлись частые круги. Увидел он себя молодым, открытым, ненавидящим подонков, отнявших у него молодость, досуг, общение с друзьями. Не будь их, жизнь его была бы хороша, и он долез бы до самой макушки в каком-нибудь другом деле. Не могло быть иначе, прикинул: нечеловеческая энергия ушла по мелочам и легла бумажным прахом на полки милицейского архива; кажется ему, что в другом деле он сдвинул бы горы.

В проворном капитане старик, пожалуй, видит того, кем не сумел стать сам, и хочет выпестовать востроглазого по своему идеалу, да сомнения набегают: уж очень нетерпелив красавчик насчет карьеры.

И все-таки хвалил Костю за то, что он хоть и бегает, как пожарник, а от жизни не отстает, бывает на заводах, читает.

— Не отставай, милок, отсталых пристреливают.

И рассказал, как попал во время окружения в плен и как их немцы гнали по Германии при своем отступлении.

Пленные волокли фуру со скарбом, а фольксштурмовец с автоматом покрикивал:

— Имма рын! Им-ма рын!

(Может, не так расслышал, не ручаюсь.) А тех, кто отставал, пристреливал. Окаемов сбежал во время бомбежки. Спрятался в водосток в насыпи, выглянул, а фура уже далеко.

— Оттого и говорю ему: не отставай, Костя. Грамотных у нас мешок осминный. Только заставляй работать.

Чем больше я слушал его, тем водянистее казался мне