Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

загнал лису в глубокий снег и как целился, а я так хмуро и упорно молчал, что он наконец спохватился и перевел разговор на недавнюю экзаменационную сессию, но я продолжал хмуриться, и он, не зная, как сгладить неловкость, предложил мне забрать шкуру. Я хотел было согласиться, но подумал, что мне потом придется либо всем говорить неправду о том, что лису убил я, либо каждому объяснять, что лису убил товарищ, и этим постоянно наносить уколы своему самолюбию, и отказался. Бену же так и объяснил.

— Вот это растолковал! — весело воскликнул он.

И дружба между нами была восстановлена.

23 января. А зайца я все-таки убил. Не знаю, доволен ли был заяц тем, что отмучился, а я очень доволен хорошим выстрелом. Такой симпатичный зайчик, просто не нахожу слов.

На сантиметр перед самыми ушами взял. Он закружился, запылил. Подхожу — лежит. Глаза открытые.

Когда папаша вручал мне ружье, мать с таким ужасом взирала на это, что можно было подумать, будто оружие дают ребенку.

В усмешке отца тоже было что-то двусмысленное, и вот, пожалуйста, такой симпатичный зайчик. Полная реабилитация. Добивать мне не пришлось. За это я его еще больше полюбил. Первым делом покажу Людмиле.

7 февраля. Бен и его дружок из строительного вернулись с целины. Ездили за счет института. Подыскивали объект. Спрашиваю:

— Ну как, будет ли что-нибудь?

Бен:

— Разве так спрашивают? Надо было спросить: «Договор привез?» И я бы ответил: «Привез. Вот он!»

Бен извлек из кармана отпечатанный на машинке документ с подписями и фиолетовым оттиском печати, по окружности которой я прочитал: «Хлебоприемный пункт».

— Где это?

— Недалеко от Целинограда.

— Сколько от него километров?

— Четыреста — пятьсот.

— А может, шестьсот? И что мы должны построить?

— Восемь одноквартирных домов, зерносклад и автовесы.

— За какой срок?

— За два месяца.

— Ты в своем уме?

— Двадцатого августа уже хлеб привезут ссыпать.

— И ты подписал?

Бен посмотрел на меня, прищурившись: «Сдрейфил?»

Ну что ж, за авторитет нужно расплачиваться. А впрочем, у меня такое чувство, что с Беном не пропадешь.

20 февраля. Ветхому Сорокину показалось, что Ирина Сливкина обнимается со студентом, и он выставил ее в коридор и заявил, присвистывая челюстью, чтобы она на его лекции вообще не появлялась. Сорокин — проректор по учебной части. То, что он сказал, равносильно исключению. Заставил Андрюшу Крупкина стряпать материал о ее плохом поведении в общежитии, а я Андрюше круто насыпал соли на хвост. Проверка его кончилась ничем. Я был в комиссии от комсомола. Сливкина стала слушать курс в другом потоке, только и всего. Стоило ей узнать результаты проверки, как слезы ее высохли и к ней вернулась прежняя игривость. Игривость эта, мне кажется, разбавлена в ней большой дозой благодарности ко мне. Впрочем, личные отношения с ней, пусть самые искренние, были бы сейчас преждевременны.

Мы сидели в пустой аудитории на втором этаже. Я взял ее руку в свою и, глядя в недавно просохшие от слез глаза, сказал об этом. Она поняла.

Когда уйдет Сорокин, ему будут благодарны сразу шесть человек: один завкафедрой, один доцент, один старший преподаватель, один преподаватель, один ассистент и один лаборант. Начнется восхождение каждого-из них на очередную ступень.

Представляю себе: Сорокин — и на пенсии! Теперь только и слышно: «Виктор Викентьевич, Виктор Викентьевич…»

Или: «Слушаю, профессор».

Сидит на конференциях, заседаниях, защитах.

— Это кто?

— Вы не знаете? Ну как же! Это же профессор Сорокин, Виктор Викентьевич, у него заслуги.

Как же ему решиться уйти на пенсию? Это что же будет? Никто уже не будет знать, что он профессор. Он будет уже заурядный старик, простой старик, какие ходят с сумкой в магазин!

28 марта. Густов подкармливает Бена Постникова. Приплачивает ему по хоздоговору к стипендии 50 рублей. Бен получил за квартал сразу полторы сотни и купил себе костюм за сто рублей и матери платье.

Как он рассматривал платье в своей комнате и всем показывал: мерил на Сливкину, она одного роста с его матушкой.

Удивительно, что такие мелочи могут доставлять этим людям удовольствие. Я даже завидую, что они могут довольствоваться столь малым для своей радости. Казалось, его назначили директором промышленного комплекса.

29 марта. Днем тает, вечером подмораживает, и под ногами приятная хрустящая корочка. Я иду по вечернему, сверкающему огнями проспекту в благодушно-приподнятом настроении.

Афанасий Петрович Густов и ершистый Алеша Замахов защитили кандидатские. Отныне им будут платить по триста двадцать рублей, и они получат возможность отдаться накоплению денежных знаков, каковые будут хранить в сберегательной кассе. Если, конечно, захотят, ибо тот и другой вряд ли способны вести собственное хозяйство рентабельно. Было бы превосходно, если бы они стали на стезю меркантилизма. Но папаня опасается, что они по-прежнему будут мутить на кафедре воду. Не с подсадочкой ли под него был принят Густов?

А какие оппоненты у них были! Панкратов расстарался. Но суть не в этом. Афанасий Петрович, миновав трясину средней науки, сразу перепрыгнул на полянку большой. На этот раз его блесна не зацепилась за корягу.

Отец на банкете сидел рядом с соискателями и мило им улыбался. А в какой науке обретается сам папаня: в большой или средней?

Из ресторана я вышел вместе с Алешей Замаховым.

— После всех этих ресторанных деликатесов мне хотелось бы примитивного горячего кофе, — сказал я.

— Пойдем, — сказал он.

В квартире у него ничего лишнего. Все необходимо и ловко. Кровати нет, есть диван-кровать; кресла нет, есть кресло-кровать. Телевизора нет. Был старой марки, но недавно сдан в магазин за двадцать рублей. Нового Замахов еще не выбрал, и по указанной причине его жена и сынишка пошли смотреть к соседям восьмую серию детектива. С банкета жена ушла раньше супруга, предоставив ему возможность лобызаться с кем необходимо. Да и Серега, по словам отца, вострый парень и требовал присмотра.

Ну что ж, мы не прочь провести полчаса и по-холостяцки. За гардиной, на широком подоконнике, сохли свернувшиеся в трубку фотографии.

— Можешь посмотреть, — сказал он.

Это были снимки самых недоступных мест Союза, и на каждом из них с рюкзаком за спиной и ледорубом в руке, один или в группе других, был запечатлен нахальный Замахов. Особенно эффектным показался мне парный снимок. Замахов и супруга в штормовках стояли на самом краю теснины. Их, видимо, сняли с противоположной стороны пропасти.

Может быть, и не ахти какая высокая гора, зато фотография впечатляет. Алеша теперь будет совать их на кафедре и факультете под нос каждому. Знай наших.

Замахов сварил кофе, принес начатую бутылку коньяку.

Я отложил