Решающая схватка - Тихон Данилович Астафьев

19 октября. Мой сосед по палате стал, кажется, выкарабкиваться оттуда, где, по словам поэта, навеки тишь и благодать, и я приобрел собеседника. Старик, надо сказать, идейный. Не любит лохматых и тех, кто дергается на танцплощадке. Меня одобряет. Говорит, что сам был такой. Спрашивает, не играю ли я в футбол и не болельщик ли я. Узнав, что не играю и не болельщик, обрадовался, словно отыскал потерянного родственника. Говорит, что на людей затмение нашло, ломятся на стадионы и глядят, как два десятка бездельников катают мяч или бьют его головой. Головы-то надо, говорит, по назначению использовать. Люди, говорит, работу бросают, на трамваях и троллейбусах виснут, орут, выпучив глаза. Вот ты, говорит, дружинник, а что же ты смотришь? Ведь там кое у кого и бутылки. Бутылки-то перед входом отбирать надо, тогда на этот футбол иной и не пойдет. Без водки он и смотреть на всю эту беготню не станет. Ему бы только поорать, а где тебе, кроме футбола, орать и свистеть разрешают? Нигде! А одному что ж кричать? Неинтересно. Вот они и ломятся туда, валом валят.

Старик, конечно, допотопный. Все спрашивает, о чем пишу. Сказал ему, что реферат экономический. Как-никак, я же студент. Одобряет. Когда выхожу в коридор (я стал уже ходить с костылями), листки кладу в карман халата, чтобы старик случайно не прочитал.

Начал меня расспрашивать о тех, кого поймали: какие они, как выглядят, что за люди? Сказал ему, что знал. А он: «Не пойму, — говорит, — что в жизни происходит. В мое-то время совсем не то было. Я сам кражей занимался. Но что я воровал? Снаряды у немцев. Захватили мы у немцев пушку, а снарядов к ней нет. Начальство приказывает: добыть. Ну, а я, значит, командир боепитания полка. Вот я с одним солдатом во вьюгу и ползу к немцам через лог на горку. У них в школьном саду склад снарядов был. Укутались в белые уплаты, салазки тянем за собою, ножи у нас, автоматы. Подползли с одной стороны штабеля, а часовой немецкий с другой стороны, в огромных соломенных чунях, на сапоги натянул. Давай, говорю, ножом его. А напарник шепчет: «Ты что, сдурел? А если не до смерти? Ведь не уйдем». Так и не тронули. Поставил я на салазки ящики, накрыл халатом, а напарник из-за дерева за веревку тянет. Я гружу, а он фрица на мушке держит. Еле убрались. А теперь?»

Что ему сказать? Что на одном энтузиазме не проживешь? Что одному футбол нужен, а другому стопка спиртного, а третьего не в дружину тянет кого-то вылавливать, а порыбачить. Сказать так — не поймет.

А впрочем, он тоже не аналитик. Непоследовательный. Не помню уж, с чего у нас завязался разговор, только он стал хвалиться, каким комсомольцем активным был: говорит, что обыски по сундучкам делал. Удивился я, стал расспрашивать, что за обыски. Оказывается, на строительстве нашей электростанции в тридцатом работали грабари, на собственных лошадях и повозках, грунт из котлована выбирали. Вручную, конечно. Такие дремучие дикари были, если послушать старика, то смешно: бороды, в лаптях. Пообедают в столовой, и после каждого обеда почти все ложки исчезают. Тянут — и в сундучки. Жили в бараках. Ну, комсомольцы, конечно, с ложек их воспитывать начали. Зоологический инстинкт частной собственности расшатывали. Рассказал он мне это, а я его спрашиваю: «Уважаемый папаша, выходит, нынешние люди, на которых вы так брюзжите, они же ангелы по сравнению с теми, неандертальцами? Вы только сравните».

Спохватился он, недовольно взглянул на меня и рассмеялся радостным лукавым смехом. А ведь верно: неандертальцы, питекантропы, говорит. В чертей, в домовых верили. Один климовский не хотел работать в паре с копыловским, твердил, что у копыловского дурной глаз и что он наведет на лошадь порчу.

И старик смеялся снова детским смехом.

Хороший старикан. Днепрогэс строил. На границе в горах служил. В Отечественную воевал. Взял у меня адрес. Говорит, внуку своему расскажу, какие ребята есть, а то он у меня, говорит, оболтус — только пластинки гоняет да на гитаре по ночам бренчит.

«Дорогой папаша, — произнес я мысленно. — Я не герой, а нечаянно пригретый славой». Но слов этих, конечно, вслух не произнес. У меня, как у сказочного змея, две головы, которые постоянно грызутся между собой, но грызутся не до смерти.

21 октября. Сегодня так спокойно и безмятежно прошел день, что в полдник, попив жиденького больничного киселя, я глядел на голые верхушки тополей и думал, что жизнь вошла в колею, что посещения гостей кончились и что пора бы мне открыть учебник (отец предусмотрительно принес его вместе с передачей). В то самое время, когда я размышлял, приняться ли мне за учебник сейчас или отложить на часик-другой, в палату вошел тот самый подполковник. Он был одет по всей форме, с орденскими планками в три ряда и выглядел чрезвычайно внушительно. На плечи был наброшен куцый белый халат.

Отрекомендовался смешно, словно допрос с самого себя снимал:

— Фамилия Окаемов, зовут Семен Семенович.

Когда сестра вышла, продолжил:

— Вот, браток, пришел посмотреть на тебя. Прошлый раз не удалось разглядеть. Торопились.

И стал бесцеремонно разглядывать меня, как будто я был одним из тех, кого к нему приводили. Глаза острые, в мешочках, губы твердые, насмешливые.

— Ну что ж, довольно. Парень ты и в самом деле крепкий. Не ошибся я. А то я все себя тиранил: как же, мол, так вышло, что ты его послал один на один с бандитом, у которого нож, а себе-то на подмогу двух оперов взял?

— А меня никто не посылал. Я сам.

— То-то, что сам… А я все эти дни оправдывался перед собою: парень, мол, рабочий, один троих стоит, а когда узнал, что ты профессорский сынок, покой потерял. Ну, думаю, непростительно старому пеньку. А теперь вижу: не было ошибки. Наука тебе не повредила. Вымахал ты слава богу. Принимай вот.

Он вытащил из кармана брюк коробочку.

— От нашего управления именные часы.

— Бери, Столбов, — неожиданно произнес с торжественностью в голосе мой сосед-пенсионер. — В гражданскую такими больших военачальников награждали. За личную храбрость. Так и писали. А теперь больше казенные слова пишут. Ну-ка прочти.

Я подал ему часы.

— Так и знал, — проговорил он. — «За активную помощь в охране общественного порядка».

— Ну, это вам не роман, — сказал Окаемов. — Это награда. Тут официальность нужна.

— Ладно, Столбов. Первая награда — самая дорогая. А надпись, что ж, разное время, разные песни.

Простился Окаемов со мною за руку. Старик, а лапа как клешня