Был футболистом, стал семинаристом. Непридуманные истории будущих священников - Анна Ершова

родители переборщили, может быть, в силу возраста, еще каких-то вещей. А мне все нравилось. Меня спасло, наверное, то, что я не был «просвещен» в каких-то внутренних скользких вопросах. Я знал меньше, чем они.

Был и у меня первый кризис веры, связанный со сменой настоятеля. Я помню какие-то несправедливые, даже недостойные вещи, которые стали передавать друг другу на приходе. Когда люди говорят о других с неприязнью, когда приезжает новый настоятель и начинает все менять, сотрудники переводятся с должности на должность… Помню, преподавательница воскресной школы начала детям рассказывать, как с ней нехорошо обошлись, какой настоятель плохой и так далее. В общем, для детского сознания все это было очень сложно и больно. К тому же я идеалист, поэтому всю жизнь у меня периодически случаются такие вот разочарования…

И я благодарен маме, потому что она со своим житейским опытом тогда мне помогла. Я приходил, какие-то вещи с жаром и обидой рассказывал, мама видела мое состояние. Она меня раз послушала, два послушала и сказала такую фразу: «Понимаешь, ты в церковь ходишь к Богу, а не к людям, какими бы хорошими или плохими они ни были. Он настоятель, он священник, его поставили сюда, он делает, что считает нужным». И она спокойно, грамотно рассказала мне просто про человеческие отношения. Это помогло не разувериться.

Ведь часто ты воспринимаешь происходящее в Церкви слишком близко к сердцу, разочаровываясь, по сути, в человеческом поведении. Почему-то это происходит параллельно – разочарование в людях и вере, хотя понятно, что это глупо: люди не с Луны берутся, в Церкви все такие же, как и везде, у всех у нас свои недостатки. И понятно, что в Церковь мы приносим и свое плохое тоже. Поэтому расстраиваться глобально, переносить это на свою веру и разочаровываться в ней глупо.

Еще я тогда в первый раз осознанно столкнулся с тем, как Господь отзывается на внутренние запросы, внутренние проблемы. Как Он вовремя может подавать руку поддержки в момент разочарований.

Суть в том, что было принято решение расформировать хор, в котором я пел. Приехал молодой диакон, только закончивший семинарию, с матушкой, отучившейся там же на регентском отделении. Они решили реформировать наше бабушкинское пение. Наш клирос был расформирован, а во второй, естественно, кто ж меня возьмет! Там одни профессионалы!

Тут меня накрыло… То есть идет конфликт на клиросе – между старым и новым, меня пытаются тоже в этот конфликт вовлечь, я расстроенный, мне обидно. Неужели опять стоять внизу?! Я воспринимал это в том смысле, что я больше не нужен. Про второй хор даже не думал – это был женский однородный хор из преподавателей музыкальной школы. Пели они прекрасно, до мурашек по коже. Даже когда я поступил в нашу академию и услышал, как поет хор, подумал: почему я эти вещи знаю? И сразу понял почему – так пели у меня на приходе, в нашей провинции!

И вдруг Наталья Юрьевна Балашова, директор музыкальной школы, где я учился на гитаре, и руководитель этого прекрасного хора, по всей видимости, наблюдая весь этот пинг-понг, подошла ко мне и говорит: «Дим, а приходи к нам, чего ты внизу стоишь».

Счастью моему не было предела! Ты только дошел до каких-то глубин своего детского отчаяния – и тут тебе такой подарок!

Крылья на высоте

Сейчас это кажется, конечно, бурей в луже, но тогда это была катастрофа. Ты такой весь разочарованный, не знаешь, как дальше ходить в храм, что делать. И вдруг ты в прямом смысле слова возносишься над всеми! У нас храм высокий, и там балкон был, на котором пел этот однородный хор, почти под самым куполом. Я очень боюсь высоты, мне реально страшно было смотреть через перила. Но, с другой стороны, это совсем новое ощущение!

Вот такую я получил поддержку, спонтанно, никем не санкционированно. Меня тогда это здорово поддержало, снова дало крылья. Я опять летел в храм, потому что был нужен.

Не знаю, как на меня смотрели остальные хористки, потому что у некоторых из них я учился в музыкальной школе. Я пытался петь, иногда мне делали замечания. Но очень культурно. Я сейчас понимаю, насколько эти женщины по-настоящему педагоги, в высоком смысле этого слова. Ведь они почти все закончили консерваторию, много лет преподавали в музыкальной школе, готовили детей на конкурсы. Я пришел слабо умеющим петь, для меня церковное пение только начинало как-то выстраиваться, я только начинал понимать, что в музыке, оказывается, есть многоголосие, у каждого своя партия, что эти партии иногда переплетаются.

Помню, я брал на неделю пару песнопений, от руки переписывал ноты. Пытался играть на гитаре, разучивать. Хотя не могу сказать, что от меня что-то требовали. Мне не устраивали экзаменов, никогда не говорили, что ошибаюсь. Просто иногда стоящая сзади женщина могла папкой плеча коснуться – дескать, тише, тише.

Участие в хоре стало для меня спасением. Это был широкий жест человеческой души, которая согласилась пожертвовать чистотой исполнения своего хора ради того, чтобы какой-то там мальчишка не сломался. В моей жизни тот случай сыграл важную роль, я до сих пор с трепетом сердца о нем вспоминаю, он стал для меня огромным уроком и примером поступка.

А потом еще раз сменился настоятель, он стал моим духовником и позже направил меня учиться в семинарию. Так моя хоровая эра закончилась: стал ломаться голос, и я попал в алтарь. Началась следующая история.

Непростой выбор

Не могу сказать, что задумывался, буду ли я священником. Но как раз к девятому классу начались первые мысли в этом направлении. Во-первых, девятый класс сам по себе провоцирует: надо определяться с профилем государственных экзаменов. Мне всегда безумно нравились химия и биология, плюс у меня очень авторитарная тетя-медик, она хотела, чтобы я был доктором. И я выбрал химико-биологический профиль.

Новый настоятель стал первым священником, который показал мне важность людей на приходе. До этого я не видел, чтобы священник как-то с приходом общался, кроме богослужебных моментов и таинств. А батюшка именно мобилизовывал приход. У нас клирос разросся, на такие праздники, как Пасха и Рождество, нас даже делили на два клироса, всего было около 60 человек. Это была его инициатива – чуть только он слышит, что кто-то подпевает величание, сразу: «Так, на клирос, на клирос!»

Я не знаю, чего стоило такое послушание регенту. Это спевки, это разучивать партии,