Был футболистом, стал семинаристом. Непридуманные истории будущих священников - Анна Ершова

Так же он мобилизовал нас, ребят, кто ходил постоянно. «А ты чего там? Приходи в алтарь. Тебе сколько лет? Ну, давай на колокольню». У нас была маленькая звонница, и он меня научил звонить. «Давай учись». – «Так я не умею». – «Никогда и не научишься, если не будешь учиться».

Научил звонить, научил пономарить. С ним приехали пономари, все уже иеромонахи, по 33, по 35 лет, то есть для меня – дяди. А я мальчишка пятнадцатилетний. Но они меня учили всему.

Батюшка всегда давал какие-то книги читать, и общение с ним стало завершающим этапом моего воцерковления. В конечном итоге я понял, что церковность так прочно сидит в моем сознании, что я не мыслю себя уже без Церкви.

В общем, я решил, что хочу поступать в семинарию.

Прихожу к духовнику, говорю – так и так. А он произносит фразу: «Знаешь, тебе надо получить сначала светское образование. А потом, если Господь оставит призыв в силе, будешь думать».

Причем батюшка по-доброму так говорил, никакого приказного тона не было. Но я расстроился, даже обиделся. Вообще его не понял. Ты хочешь быть священником, а тут тебя тормозят!

Отцы и дети

С родителями тогда на этой почве начался конфликт, особенно с мамой. Отец-то молчун. По ряду причин у нас с ним отношения не сложились. В том числе и по моей вине, потому что во время семейных кризисов я занял сторону матери. Мне никто не объяснил, что нельзя занимать чью-то одну сторону. Что надо оставаться нормальным сыном для отца и нормальным сыном для матери. Сейчас у нас как раз началась оттепель в отношениях с отцом. Видно, мне надо было перерасти какие-то вещи, а ему дать время успокоиться.

Отец – невоцерковленный человек. Он называет себя верующим, но в храм не ходит – в том числе, наверное, из-за нашего с мамой не совсем правильного выстраивания церковной жизни. Порой мы излишне увлекались всем церковным. Отец давал в этом плане свободу – это твой выбор. Он часто мне говорил: «Ты умный, у тебя светлая голова на плечах». Он видел, что я в плохие компании не ввязываюсь, не курю, каким-то разбоем не занимаюсь. Но все равно из-за того, что мы с мамой очень увлеклись всем церковным, возникал конфликт.

Духовник стал первым, кто начал возвращать меня на верные рельсы. Но это был уже десятый-одиннадцатый класс, к этому времени сложилась непростая ситуация в нашей семье – и с точки зрения отношений, и с точки зрения поводов для конфликтов. Отец даже на постриг ко мне долго не соглашался приезжать. Он, когда узнал, что я принимаю монашество, прямо расплакался. Ничего не сказал. Мама тоже расплакалась. Вроде как ходили вместе в церковь, вместе узнавали религиозную жизнь. Но оказалось, к такому никто не был готов.

Отец особенно долго сопротивлялся. Я говорю, папа, есть вещи, которые один раз в жизни происходят, и ты мне здесь нужен как отец. Приезжай. Он согласился, приехал, даже достаточно бодро выдержал все таинство. Я думал, его эмоциональное состояние будет хуже. Он сейчас, к пятидесяти годам, стал очень сентиментальным. Но, слава Богу, все прошло хорошо.

Как становятся золотыми медалистами

Вернемся в старшую школу. Бурное развитие моей религиозной жизни, я в храме нужен, я утро-вечер там. При этом учусь. Я в принципе люблю учиться. Мне интересно, я получаю удовольствие от процесса обучения, когда узнаю что-то новое, когда до чего-то докапываюсь. Это было всегда.

Почему я закончил школу с золотой медалью? Потому что все пошли в компьютер играть, а я – уроки делать. Да, я тоже играл в компьютер. Но сначала выучу уроки, потом только могу поиграть или пойти погулять. Я мог до двух ночи сидеть, решать егэшные сборники, а утром пойти в храм. На каком-то адреналине жил. Мне нравилось общение в храме, да и вообще единственное общение, которое у меня было, которого мне хотелось, – это было общение в храме.

У меня не осталось школьных друзей к старшим классам, хотя в школе все складывалось совершенно нормально. Я вел довольно активную жизнь, и она мне нравилась. У нас сформировался костяк очень ярких ребят, плюс я все годы был старостой класса. Естественно, это школьные советы, какая-то общественная жизнь. С восьмого по одиннадцатый класс я бессменный ведущий всех смотров художественной самодеятельности – вместе с напарницами. На день самоуправления в одиннадцатом классе я – директор школы.

До сих пор есть теплые воспоминания и о педагогах. Например, мой первый классный руководитель Галина Васильевна Бессонова тоже была из разряда людей, которые горели. Она влюбила нас в театр, у нас был яркий театральный кружок, мы даже сами себе ставили танцы на выпускной.

Но школа для меня уже была как будто бы пройденным этапом, я не мог дождаться, когда она закончится. И когда я ушел из школы, мне сильно полегчало, поскольку то общение, которое там сложилось со сверстниками, мне было чуждо. За одиннадцать лет с момента окончания я не пришел ни на одну встречу одноклассников. Закончил – и все как отрубилось.

И все-таки химия

А вот моя церковная жизнь в старших классах стала настолько плотной, что даже летние каникулы я проводил в храме. На меня могли спокойно оставить приход, когда пономари уходили в отпуск, я знал, как все организовать. И когда духовник мне сказал, что нужно получить высшее светское образование, я воспринял это как неожиданный поворот судьбы.

У нас были хорошие отношения с духовником, я ему доверился. Ну, хорошо, значит, так. Пришел домой, сказал. Все уже как-то смирились, что я в храме, семинария была логическим продолжением. И тут такое. Мы начали выбирать, куда поступать. Я уже биологию к тому времени очень хорошо знал. Химию на школьном уровне прекрасно знал. Так что спал и видел себя в медицинском.

Но потом с родителями начал разговаривать, с духовником еще поговорил. И логика выстроилась такая: если я потом все-таки уйду в семинарию, медицинское образование окажется бесполезной тратой времени и денег. Это накладное обучение, так как надо переезжать в большой город, снимать квартиру и так далее. В общем, мы сели и подумали, что, наверное, неправильно было бы с точки зрения затраченных времени и сил как