Был футболистом, стал семинаристом. Непридуманные истории будущих священников - Анна Ершова

кислоту слил, осадок выпал, прибор зафиксировал. Там есть четкий ответ на твои знания. А здесь идет рассуждение о трансцендентном и имманентном, мне сложно. Но все остальное совсем не сложно. Я не понимал, чего ребята стонут.

Без уравнений Шредингера

Слава Богу, нас на курсе было шесть человек относительно взрослых – моих ровесников и чуть постарше. Я опять ушел в общество старших, остальные казались каким-то детским садом. Они все страдали: ой, как учиться сложно. Чего сложного? Ты прочитай параграф, послушай преподавателя и все ответишь! Вы же не решаете уравнение Шредингера для атома водорода. Вы не можете выучить, как называется Престол или что за Престолом семисвечник стоит? Вы что, в церковь не ходили? Вот такие у меня были мысли.

Но за что я люблю академию. Она для меня стала отдушиной в плане общения. Я попал туда, куда давно хотел попасть, – в среду интереснейших единомышленников. Где все думают глобально об одном. О нахождении в Церкви, о спасении, о встрече с Богом. И в таком контексте считывается иначе все, что с тобой происходит.

Учитывая, что я закончил вуз и никогда не жил в общежитии, семинарское общежитие стало для меня по-настоящему школой человечности. Общежитие на самом деле иногда провоцирует на такие бесчеловечные поступки, на такую ругань, на такие конфликты! Но когда ты живешь бок о бок с интересными людьми, когда ты видишь, как они преодолевают себя, как они при этом общаются с тобой, – это безумно нужно каждому вообще. А священнику нужно категорически, я бы сказал.

Ползти на службу по утрам…

Пару лет я жил в одной комнате со студентом с Кипра. В нем весь курс души не чаял, такой очень правильный классический ортодокс. Он каждое утро ходил на Литургию. Литургия здесь в шесть часов утра. Мы такие – кто-то задумывается про монашество, кто-то просто про священство на приходе, но все спим. У нас якобы великая учеба. Причем он прекрасно учился, и это иностранец, который русский выучил только здесь.

И вот он каждое утро вставал и шел на Литургию, а встать он с первого раза не мог. У него будильник мог звенеть по десять раз, а в комнате еще семь человек. Моя кровать по соседству стоит. В какой-то момент, конечно, злишься, но мы настолько его любили, настолько уважали, что никто никогда ему не высказал ни одной претензии на этот счет.

Я открывал глаза и видел, как он поднимает себя на службу. Он буквально падал в некоторые моменты с кровати и полз – настолько ему хотелось спать. А ведь он с солнечного Кипра. Здесь же климат большую часть года мрачный, абсолютно пасмурный. И вот этот каждодневный опыт наблюдения, как человек преодолевает себя, – что-то невероятное.

Почему монашество

Я начал задумываться о монашестве все на том же третьем курсе института. Не знаю почему. Есть мысли, которые сами приходят, – назойливые мысли, по какой-то интуиции, что ли. Безусловно, способствовал духовник архимандрит, да я и в принципе общался в монашеской среде. Поэтому для меня монашество не было каким-то потусторонним, закрытым миром. Я был вхож в их круг, видел, как эти люди живут.

И вот в конце учебы на бакалавриате у меня, как у всех семинаристов, наступил момент, что надо определяться. Вокруг такие же раздумья и разговоры. Кто-то прекрасно знает, что хочет быть женатым священником, ему надо найти себе матушку. Кто-то сомневается. И задаешь себе вопрос: а ты-то сам чего хочешь? Начинаешь молиться об этом: «Господи, покажи». И постепенно формируется ответ.

Я не отказывался от попыток встречаться с девушками, но отношения не складывались. Верю, что все не просто так, что Господь нас ведет. Я сделал вывод, что мне внутреннее одиночество гораздо дороже, чем потребность в близком общении с человеком.

Все мои попытки отношений вносили больше не радости, а диссонанса. Они нарушали то внутреннее, что уже установилось, какие-то созерцательные моменты. Они требовали других вещей. Отношения – это тот подвиг, когда ты, по сути, должен отказаться от себя. Правда, ты и в монашестве должен отказаться от себя.

Смотрю на своих однокурсников, друзей, которые женились. Восхищаюсь ими. Это сильные люди, которые решились на семью. Я для себя понял, что это не мое.

Взять мою жизнь. Плюс-минус 24 на 7 я в академии. Меня ничто не уводит отсюда. У меня нет других обязанностей, которые я должен выполнять как муж, отец, глава семьи. Я просто остаюсь здесь. В той же самой почти детской непосредственности, в которой я приходил на час раньше в храм, когда был маленьким. Это какое-то продолжение того состояния, когда ты один, ты пришел, ты здесь сидишь – и тебе хорошо.

Понятно, что есть искушения: тут по работе не сложились отношения, там что-то забыл, тебе попало. Никто не говорит, что все легко. Но это какое-то наносное, внешнее. А когда на море устанавливается штиль, ты понимаешь, что вот это оно. То самое. Просто ты такой. Ты – для этого.

Да, я уже пять лет служу в пресс-службе академии. Но есть моменты, когда мне нужно, чтобы никто не трогал. Есть определенная часть меня, которая не высвечивается. При этом я понимаю, что хочу быть в Церкви, служить, стоять у Престола. И хочу быть в академии, я это люблю. Я принимаю монашество именно как путь служения в Церкви.

Я ощущаю, что один перед Богом. Я выбираю этот путь. И я счастлив.

Если вдруг пошлют… в дальний монастырь?

Честно говоря, боюсь об этом думать, потому что мое сердце очень прикипело к академии. Тяжела мысль о том, что когда-то мне придется покинуть эти стены… То, что мне здесь открылось, то, что мне здесь дается, то, как здесь идет мое обучение, становление, кажется очень правильным.

Но я монах: куда скажут, туда и поеду. Мне кажется, Господь на моем даже маленьком жизненном пути, на моем не очень богатом опыте прекрасно показал, что ничего зря не бывает.

И я очень надеюсь, что Господь, если вдруг придется покинуть эти безумно любимые мною сегодня стены, даст чувство горения, даст дело и волю к его реализации – и на том месте, куда пошлет.

Когда я полз во время монашеского пострига, какие только мысли ко мне не приходили, я вообще был в шоке от себя! Вплоть