Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

Я позвонил Бауэрману, страстно желая услышать его впечатления об Играх и в особенности о том моменте, благодаря которому они попали в историю – о протесте Джона Карлоса и Томми Смита. Стоя на пьедестале, когда играл гимн США, оба спортсмена склонили головы и подняли в воздух кулаки. На их руки были натянуты черные перчатки. Это был шокирующий жест, призванный привлечь внимание к расизму, бедности, нарушению прав человека. Их все еще порицали за этот поступок. Но Бауэрман, как я и ожидал, их поддерживал. Бауэрман поддерживал всех бегунов.

Карлос и Смит протестовали босиком. Они предусмотрительно сняли свои кроссовки Puma и оставили их за кадром. Я рассказал Бауэрману, что не могу пока понять, было ли это хорошо для Puma или плохо. Любая ли слава хороша? Публичность – это то же самое, что реклама, или нет? Химера или что?

Бауэрман хмыкнул и сказал, что не знает.

Он рассказал мне о скандальных выходках, которыми на Играх отличились как Puma, так и Adidas. Самыми большими в мире компаниями – производителями спортивной обуви руководили два брата-немца, которые терпеть друг друга не могли. Эти компании гоняли друг друга по Олимпийской деревне в хвост и в гриву, и каждая старалась завербовать себе в приверженцы как можно больше атлетов. Огромные суммы наличности, часто засунутые в кроссовки или в конверты из оберточной бумаги, беспрерывно ходили из рук в руки.

Один из торговых представителей Puma угодил в тюрьму (ходили слухи, что этому поспособствовал Adidas). Он был женат на спортсменке-спринтере, и Бауэрман шутил, что женился он лишь ради того, чтобы она не перебежала к их конкуренту.

Хуже того, это все не ограничивалось перехватом спортсменов. Puma контрабандой провезла в Мехико фуры с кроссовками, в то время как Adidas придумал хитрый способ, как легально обойти мексиканские суровые ввозные пошлины. Я слышал по сарафанному радио, что они смогли сделать это, выпустив небольшую партию кроссовок на фабрике в Гвадалахаре.

Мы с Бауэрманом чувствовали не то что обиду. Мы ощущали, будто нас вышвырнули на помойку. У Blue Ribbon не было денег на оплату именитых спортсменов, и поэтому мы не присутствовали на Играх.

У нас был один стенд в Олимпийской деревне, и на нем работал один парень, Борк. Я не знал, либо этот Борк там просто сидел и курил бамбук, либо он был не в состоянии вступить в схватку с такими гигантами, как Adidas и Puma. Но в любом случае эффект от стенда был нулевым. Никто возле него не останавливался.

Хотя нет, один человек все же остановился. Это был Билл Туми, блестящий американский десятиборец, и он хотел купить пару Tiger, просто чтобы показать миру, что он не продается. Но у Борка не оказалось его размера. Или не было подходящих моделей для любого из его состязаний.

Бауэрман доложил, что многие атлеты тренировались в кроссовках Tiger. Просто на соревнования в них никто не выходил. Одной из объективных причин было их качество. Tiger еще не были достаточно хороши. Но главной причиной все же были деньги. У нас ни цента не было на то, чтобы купить совесть атлетов.

«Мы не сломлены, – сказал я Бауэрману, – у нас просто нет на это денег».

Он пробурчал: «В любом случае как было бы здорово, если бы можно было платить спортсменам за наш товар легально!»

Под конец разговора Бауэрман рассказал мне, что столкнулся на Играх с Китами. Ему не было особого дела до этого человека, но он был им все же недоволен. «Ни черта не разбирается в обуви, – рычал Бауэрман. – И он слишком уж прилизан. Слегка повернут на себе».

Да и у меня стали появляться те же мысли о Китами.

От последних телеграмм и писем, полученных от Китами, у меня было какое-то нехорошее ощущение. Как будто он не тот человек, каким я его знал, каким он хочет казаться, и что он не такой уж и большой поклонник Blue Ribbon, каким он виделся мне во время моего последнего визита в Японию. Может, он готовился поднять нам цены. Я сказал об этом Бауэрману, а также и сообщил ему о том, что предпринял кое-какие меры, чтобы защитить нас.

Прежде чем завершить беседу с моим компаньоном, я похвалился ему, что, хоть у меня и не было достаточно средств, чтобы подкупать олимпийских атлетов, я подкупил кое-кого из Onitsuka. У меня был свой человек внутри компании, сказал я. Человек, ставший моими глазами и ушами и присматривающий за делами Китами.

Я послал напоминалку всем сотрудникам Blue Ribbon (к настоящему моменту нас работало уже около 40 человек). Хотя я был влюблен в Японию и в японскую культуру, – самурайский сувенирный меч так и висел у меня над столом, – я предупреждал своих, что дела с японцами вести чрезвычайно сложно.

В Японии ты не можешь предугадать, что в любой момент может выкинуть твой конкурент или твой же партнер. Я уже перестал даже пытаться это предвидеть. Вместо этого я предпринял шаги для того, чтобы у нас была информация. Я нанял шпиона. Он работает в экспортном департаменте Onitsuka. Не вдаваясь в долгие разъяснения на тему «почему мы можем», я просто скажу, что мы можем ему доверять.

Шпионаж может показаться вам неэтичным методом, но в японских деловых кругах система шпионажа уже давно используется и глубоко укоренилась. У них даже есть школы для промышленных шпионов, такие же, как у нас школы стенографисток и машинисток.

Не могу даже вообразить, что тогда заставило меня использовать слово «шпион» так свободно и так открыто, кроме как разве того, что тогда в моде был Джеймс Бонд и истории о нем. И также не понимал, почему, открывая столь много, не называл имени «шпиона». Это, конечно, был Фудзимото, которому я купил велосипед.

Думаю, что уже тогда, на каком-то уровне подсознания, я догадывался, что эта записка была ошибкой, и притом ошибкой ужасно глупой. И что мне придется о ней пожалеть. Я думаю, что, даже когда я ее писал, я уже тогда это знал. Но я часто был таким же непредсказуемым, как японская манера ведения бизнеса.

Китами и мистер Онитсука оба были на Олимпийских играх в Мехико, и после них оба полетели в Лос-Анджелес. Я прилетел из Орегона, чтобы поужинать с ними в японском ресторане в Санта-Монике. Конечно, я опоздал, и к моменту моего приезда нашел их, веселившихся словно школьники,