Продавец обуви. Как я создал Nike. Версия для детей и подростков - Фил Найт

тем, на что у меня не хватало ни времени, ни терпения. Например, общаться с Борком в Лос-Анжелесе. Или переписываться с Джонсоном в Уэллесли. Или открывать новый офис в Майами. Или нанимать кого-то, кто бы координировал всех новых торговых представителей и собирал и проверял их отчеты. Или одобрял счета по расходам.

Лучше всего Вудел мог бы надзирать за человеком, который мониторил банковские счета компании. Теперь, если он не обналичит собственные зарплатные чеки, ему придется отчитываться перед своим единственным боссом: самим собой.

Сияя, Вудел сообщил, что ему очень нравится, как все это звучит. Он протянул мне руку. Договорились, сказал он. Он принял мое предложение. У него все еще была хватка спортсмена.

В сентябре 1969 года Пенни отправилась к доктору на плановый осмотр. Доктор сказал, что все выглядит отлично, но малыш наружу не спешит. Возможно, это произойдет на следующей неделе, сказал врач.

Вторую половину дня Пенни провела в Blue Ribbon, помогая покупателям. Мы вместе поехали домой, рано поужинали и рано легли. В 4 утра она растолкала меня. «Мне нехорошо», – сказала она. Я позвонил доктору и попросил встретиться с нами в больнице Эмануэля.

За несколько недель до Дня труда я несколько раз ездил в этот госпиталь, чтобы запомнить маршрут, и это оказалось хорошим опытом, потому что сейчас, в ответственный момент, я был такой развалиной, что Портленд казался мне Бангкоком. Все было каким-то чужим, незнакомым. Я вел медленно, чтобы быть уверенным в каждом повороте. Не стоит слишком уж тащиться, подзадорил я себя, иначе будешь сам роды принимать.

Улицы были пусты, и нам везде горел зеленый свет. Мягко падал дождь. Единственными звуками в машине были тяжелое дыхание Пенни и скрип дворников по стеклу. Когда мы заходили и когда я помогал Пенни в госпитале, она все повторяла:

«Возможно, мы перестраховываемся. Я не думаю, что уже настало время». При этом она дышала так же, как и я, пробегая на финишный круг. Я помню, как медсестра увозила от меня Пенни на кресле-каталке, везла ее по коридору, а я шел следом, пытаясь помочь.

У меня был набор для беременных, который я сам собрал, и в нем был секундомер, тот же, который я использовал, чтобы засекать время, за которое Вудел залезает в машину. Теперь я громко считал схватки Пенни. «Пять… четыре… три…»

Она перевела дух, чтобы сказать мне сквозь стиснутые зубы:

– Перестань… это… делать…

Сестра помогла Пенни переместиться из кресла на каталку и укатила ее. Я поплелся по коридору в место, которое в госпитале называли «Загоном», в котором будущие отцы должны были сидеть, глядя в одну точку. Я был намерен находиться в палате для родов вместе с Пенни, но отец отговорил меня от этого. Он рассказал, что я родился ярко-голубого цвета, и это его напугало до чертиков, и потому он предупреждал меня: «В решающий момент будь где-нибудь в другом месте».

Я сидел на пластиковом стуле с закрытыми глазами, прокручивая в уме дела нашей компании. Где-то через час я открыл глаза и увидел перед собой своего доктора. На его лбу блестели капельки пота. Он что-то говорил. Но я не мог его расслышать, только смотрел, как двигаются его губы.

– У вас мальчик, – дошло до меня наконец.

– Мааальчик? Правда?

– Ваша жена прекрасно справилась, – продолжал он. – Она ни разу не пожаловалась, и она тужилась всегда в правильные моменты – она ходила на многие классы Ламаза?

– Ламаза? – переспросил я. – Простите?

Он повел меня, поддерживая, будто инвалида, по длинному коридору в маленькую комнатку. Там, за занавеской, была моя жена, усталая, светящаяся, с ярко-красным лицом. Она обнимала свернутое белое одеяло, украшенное голубыми детскими колясками. Я отогнул угол одеяла, чтобы обнаружить голову размером с грейпфрут с белым чепчиком на макушке. Мой мальчик. Он выглядел, как путешественник, которым он, конечно же, и был. Он только что начал свою самостоятельную поездку вокруг света.

Наклонившись, я поцеловал Пенни в щеку. Я отвел ее влажные волосы. «Ты чемпион», – прошептал я. Она неуверенно покосилась на меня – решила, что я разговариваю с младенцем. И протянула мне моего сына. Я покачал его на руках. Он был таким живым, но и таким хрупким, беспомощным. У меня было удивительное чувство, отличное от всех остальных, когда-либо испытанных мною, но и чем-то неуловимо знакомое. «Пожалуйста, Господи, пусть я его не уроню».

В Blue Ribbon я много говорил о контроле качества, о мастерстве производителя, о доставке, но вот это, понял я, нечто настоящее. «Мы сделали это», – сказал я Пенни. Мы. Это. Сделали. Она кивнула и откинулась на подушки. Я протянул ребенка медсестре и попросил Пенни поспать.

Я выплыл из госпиталя и проследовал к машине. Внезапно во мне проснулось желание немедленно увидеть отца, прямо голод по отцу. Я поехал к нему в газету и припарковался в нескольких кварталах от редакции. Хотелось пройтись. Дождь прекратился. Воздух был прохладным и сырым. Я нырнул в сигарный магазин. Так и представлял себе, как протягиваю отцу большую толстую робусту со словами: «Приветик, дедушка!»

Выйдя из магазина с деревянной коробкой с сигарами под мышкой, я столкнулся с Кейтом Форманом, бывшим бегуном, выступавшим за Орегон.

– Кейт! – вскричал я.

– Здорово, Бак, – сказал он.

Я схватил его за лацканы и проорал:

– Это мальчик!

Он в смущении отстранился. Не было у меня времени что-то ему еще объяснять. Я пошел дальше.

Форман был в составе той знаменитой орегонской команды, которая установила мировой рекорд на 4-мильной дистанции. Как бегун и как бухгалтер, я навсегда запомнил их потрясающее время: 16:08.9. Звезда команды чемпионов Бауэрмана 1962 года, Форман также был пятым американцем, который побил рекорд – пробежал 4 мили за минуту. Подумать только, сказал я себе, всего несколько часов назад я считал, что только эти вещи делают человека чемпионом.

Осень. Ноябрьское небо, будто свалянное из толстой шерсти, низко нависло над землей. Я носил толстые свитера, сидел перед камином и проводил в порядок мысли. Я был исполнен благодарности. Пенни и мой новорожденный сын, которого мы назвали Мэттью, были здоровы. Борк, Вудел и Джонсон – счастливы. Продажи продолжали расти.

А затем пришло письмо. От Борка. После возвращения из Мехико он страдал некоей воинственностью Монтесумы. У него проблемы со мной, говорилось в его письме. Ему не нравился мой стиль управления, мое видение компании и не нравилось, сколько я ему плачу.

Он не понимал, почему я неделями не отвечаю ему на письма и иногда не отвечаю на них совсем.