Мёд полыни - Екатерина Сергеевна Кожевникова

– Что, с рождения – и сразу отродье? – глаза Стожара сузились от раздражения, он начал догадываться, почему его отец признавался, что никогда не любил жену Ярославу.

– Конечно! Сразу было понятно, что она тоже злобной вырастет, да так и вышло! Я всех детей предостерегала, чтобы они змеюку стороной обходили, а она выросла и все равно приворот на моего Яруна наложила, женила против воли… не зря я всем соседям твердила, чтобы не давали ведьме спуску и жизнь ей портили!

– Так, может, она не стала бы ведьмой, ежели бы не боялась, что с ней соседи расправятся? – разозлился Стожар.

– Много ты в этом понимаешь? Молоко на губах еще не просохло, чтоб старших поучать! Собирался прощения просить – ну так извиняйся за этих ведьм проклятых! – прикрикнула на него Лада, недовольно цокая языком и скрестив руки на груди.

– Сочув… – начал заученно выпаливать Стожар, но от злости перехватило горло, и он закашлялся. Осколок Алатыря раскалился в руке, предупреждая об опасности.

Бортник растер пальцами виски, вспоминая, что должен извиняться искренне. Легко сказать! А как это сделать перед той, что сама натворила так много зла и не стыдится этого? Не хочет даже допускать мысли, что могла быть не права? Ей бы самой не помешало извиниться…

Стожар раздраженно стучал пальцами по столу, но понимал, что помощи ждать неоткуда: Яга предупреждала, что придется самому научиться любить и прощать обиженных. Размышляя об этом, Стожар попытался представить, каково было молодой Ладе видеть, как ее мужа пытаются увести из семьи, как было страшно потерять сына и жить в постоянном страхе за свою семью, бессильной перед ведьмой. Он представил всю нахлынувшую боль и ощутил сочувствие к той несчастной девушке, которой была когда-то Лада, и поспешил извиниться, пока это чувство не угасло. Лада не стала благодарить и глянула на бортника торжествующе, касаясь осколка Алатыря. Высокомерная улыбка дрогнула и начала таять на ее лице – женщина осыпалась серым пеплом на землю.

– Некоторых ничто и никогда не исправит, – пробурчал себе под нос Стожар, без сожаления провожая взглядом разлетающийся прах.

Жалобы продолжали сыпаться, а веренице из обиженных теней не было конца. С самого начала бортник думал, что придется выслушать пару десятков обиженных, ведь если не задумываться, то кажется, что человек не способен оставить так много последствий. Разве могут какие-то ведьмы принести на землю реку обид и боли? Но через Стожара прошло уже больше сотни измученных теней, силы его были на исходе, голос осип от бесконечного повторения одинаковых фраз, черты лиц больше не запоминались – все стали казаться одинаковыми. Проходили соседи, обиженные многодушницей-Стужей. Началась вереница тех, кого оскорбила Ярослава: соседки, которые с детства распускали сплетни об опасной ведьминой дочери, а после удивлялись, что, повзрослев, она наслала на них порчу. Этим людям становилось все сложнее сочувствовать, ведь они тоже сеяли зло, будто не ведая, что творят. За ними пошли люди, которых Ярослава обидела незаслуженно, из зависти или желания присвоить чужое, среди них были даже такие, которые никогда не обижали ведьму, но хворь на семьи она все равно наслала. Стожар просил прощения, одну за другой отпуская души, а внутри его ломало от боли – начинало казаться, что родная мать не совершила в жизни ни одного хорошего поступка.

– Меня звали Любавой, – Стожар поднял глаза, всматриваясь в худую и бледную, но очень красивую девушку со светлыми косами. – Ярослава увела жениха и подстроила мою смерть, а в деревне соврала, что я сама утонула в болоте.

– Отец про тебя вспоминал, – огорченно кивнул Стожар, вспоминая, что у Яруна когда-то была первая любимая невеста.

– И я про него помню, – тепло улыбнулась Любава, но глаза остались грустными.

Стожар чувствовал, что какие-то недосказанные слова зависли между ними, но не знал, чем успокоить несчастную. Он думал о том, как сложилась бы судьба, женись все-таки Ярун на любимой невесте.

– Я тебе сочу… – начал он произносить привычную, набившую оскомину фразу.

– Погоди! Не надо мне сочувствовать, – вдруг коснулась его холодными пальцами Любава. – Я же напраслину возводила на Ярославу, подначивала подруг называть ее ведьминой дочкой. Я не хотела причинять ей зла! Просто тогда все казалось забавной шуткой…

Стожар с удивлением разглядывал худое лицо с помутневшими от слез глазами. Он не мог вспомнить, чтобы еще кто-то из обиженных признал свою вину перед Ярой.

– Будь я к ней добрее, может, она так жестоко не поступила бы…

– Может, – просипел Стожар. – Благодарю тебя…

– За что? – удивилась Любава, поднимая тонкие светлые брови.

– За искренность, наверное, – неуверенно произнес бортник. – Ты не заслуживала такой боли. Прости ее и весь наш род…

Любава ободряюще улыбнулась и протянула руку к лежащему на ладони камню. Вздохнув, она обратилась дрожащим светом и улетела ввысь, а Стожар на миг почувствовал дуновение теплого летнего ветерка.

Тени продолжали подходить и подходить, Стожар смотрел сквозь них невидящим взором и повторял на все лады однообразные слова. Наконец вереница обиженных начала подходить к концу. Вот уже, шаркая, подошла последняя сгорбленная тень и села напротив.

– Меня зовут Ярун, и я умер от руки ведьмы.

Мгновенно встряхнувшись от усталости, Стожар подскочил и яростно откинул стол – тот с грохотом ударился о стену дома и треснул.

– Нет! Только не ты! Как ты смеешь приходить сюда и жаловаться…

– Стожар, сядь, – взглядом измученного старика посмотрел на него отец.

– …после того как годами скрывал от меня правду?

– Сядь и послушай.

– Что послушать? Мне и без того сегодня многое рассказали: как ты с детства травил Ярославу, называя ее «ведьминой дочкой», как издевался над ее влюбленностью и воротил нос. Как злобно смотрел на жену после свадьбы. Ты же сам – убийца! Чего ради столько лжи?

– Успокойся и выслушай, – примирительно поднял руки Ярун.

Стожар, выпустив пар, резко упал на лавку, сердце его бешено колотилось, а Алатырь предупреждающе прожигал ладонь. Бортник пригвоздил отца взглядом к лавке: тот выглядел ровно так же, как в их последнюю встречу: старая потертая рабочая одежда, запутавшиеся светло-рыжие седеющие волосы и борода, тусклые зеленые глаза и болезненная синева под ними.

– Я провел здесь достаточно времени, чтобы свою жизнь обдумать, – заговорил срывающимся голосом Ярун. – В Нави меня держат не столько обиды, сколько вина: перед своей родной матерью и Любавой, что не смог их защитить от смерти. Перед Ярославой за всю боль, что ей причинил – сердце растоптал, отверг, а слабого и напуганного человека в ней так и не смог разглядеть. Мне пришлось ее убить, чтобы остановить, ибо другого