Спринт к лучшему. Как изменить жизнь примату, который споткнулся о разум - Николай Викторович Молчанов

Если речь не идёт о постоянно повторяющихся событиях, то первым на ум приходят эмоционально насыщенные факты. Которые, как правило, отнюдь не самые частые, а скорее исключения. В эксперименте Дэниела Макфарланда одних людей просили вспомнить какой-нибудь случай, когда они опоздали. Других – наиболее кошмарный случай, связанный с опозданиями. Однако те и те вспомнили опоздания с самыми тяжёлыми последствиями.

То, что легче вспомнить, обладает преимуществом.

Чтобы убедиться лично, давайте пороемся в грязном белье знаменитостей. Скажите, как вам кажется – звёзды шоу-бизнеса разводятся чаще обычных людей?

Точного ответа мы, разумеется, не знаем. В таком случае, теоретически, следует обратиться к памяти и высказать предположение на основании того, много или мало вспомнилось подтверждений. Парадокс в том, что большинство людей отвечают на вопрос о разводе знаменитостей незамедлительно, сразу после того, как в их голове вспыхнули одна-две фамилии. Причём эти единичные примеры с огромной вероятностью касались разводов, которые интересны СМИ, ведь скандалы можно обсасывать месяцами. А что напишешь об актёре, который женат 20 лет? Молодец. Хороший семьянин. Всё. Поэтому знаменитости представляются большинству людей морально неустойчивыми персонажами.

Люди обращают внимание, а затем преувеличивают, порой кардинально, частоту и важность ярких событий. В результате, ориентируясь на них, мы делаем выводы на основе исключений. Бессознательно полагаем, что наши действия приведут к исходу, который лучше всего запомнился. Следуем за историями о людях, пробившихся с самых низов, кейсами успешного успеха, забывая, что их примеры вообще-то единичны.

Вспоминая какой-нибудь случай, влияющий на наши решения – вспоминайте и частоту его наступления.

У нас полстраны, по-моему, в курсе о Ломоносове, пришедшем в Петербург с рыбным обозом. Такие истории нравятся, так как поддерживают веру в то, что и на нашей улице когда-нибудь остановится рыбный обоз и мы в него вскочим.

Хотя яркость примера, особенно если с его помощью нас подталкивают к какому-то действию – скорее повод насторожиться, а не лететь на него. Ослеплённые чем-то необычным, мы забываем проверять достоверность информации. Ломоносов ведь тоже пришёл с обозом в Москву, а не в Питер.

Более того, чтобы информация выглядела интригующей, ей вовсе не обязательно быть такой на самом деле. Копать глубоко и разбираться людям обычно лень, поэтому они просто смотрят на название.

Правильно названный факт

– Ты где работаешь?

– В аэропорту, туалеты мою.

– Ну и зачем тебе такая работа, увольняйся!

– Что? Чтобы я авиацию бросил?

Первый раз я услышал этот анекдот ещё в «Городке» Юрия Стоянова и Ильи Олейникова, а через пару десятков лет был шокирован, узнав, что шутка в буквальном смысле предсказывала исследование Школы менеджмента Йеля. Только психологи Джейн Даттон и Эми Вржесневски изучали уборщиц в больницах Среднего Запада.

Труд однообразный, работы много и выбирать её не приходится. Поэтому, как выяснили исследователи, для повышения самооценки персонал стал идентифицировать себя не с работой уборщика, а со здравоохранением. Воспринимать себя частью системы, которая помогает людям поправиться.

Название определяет отношение к ситуации.

Даже более того. Любой, кто хоть раз видел горничную в работе, вряд ли усомнится в том, что это физически тяжёлый труд. Менять грязное бельё, драить кафель и пылесосить километры ковролина требует немалой подвижности. Однако, когда Элия Крам и Эллен Ленгер в исследовании Гарвардского университета спросили сотню горничных в Нью-Йорке, считают ли они свою работу физическими упражнениями, большинство ответили, что нет.

Тогда одной группе уборщиц учёные рассказали, что их работа – это практически профессиональный спорт. Полностью соответствует рекомендациям главного хирурга США по физической активности. Объяснили, сколько калорий сжигается при выполнении типичных занятий – 15 минут уборки пустого номера, использования пылесоса или мытья ванной. Другим не сказали ничего.

Через четыре недели женщины в первой группе сбросили в среднем около килограмма, уменьшился индекс массы тела и процент жира, даже снизилось систолическое давление. При этом горничные не меняли физических привычек, графика, питания или объёма работы. Разница только в том, как они воспринимали свои действия.

Смена названия помогает нам по-другому взглянуть на ситуацию. Когда люди перестали воспринимать свою работу как бессмысленную рутину и начали видеть в ней цель, это усилило мотивацию. Появился интерес, стали убирать чуть-чуть тщательнее, физическая нагрузка возросла.

Настрой имеет огромное значение.

То, чем занимался мойщик туалетов из анекдота, теперь называется модным словом job crafting. Метод внедряет Google, чтобы помочь сотрудникам «персонализировать свою работу» (и это правильно, согласно исследованию Gallup, лишь 15 % сотрудников замотивированы собственной деятельностью). Поэтому, убеждая своих детей, сотрудников, а главное, себя, что-то делать, держим в уме – авиация, а не туалеты.

Большинство названий специально подобраны, чтобы влиять на наше поведение. Вот вы слышали о синдроме отмены? Говоря простым языком, это ломка. Только у ответственных людей, покупающих лекарства от депрессии, ломки ведь быть не может. Поэтому у них – «синдром отмены». Более того, изящная формулировка ещё немного обвиняет самих покупателей – мол, отменили? Теперь страдайте.

Или возьмём эмоциональное выгорание – «болезнь богатых айтишников». У нас начинают выгорать, ну буквально поработав пару лет после вуза. А люди старшего возраста выгорают как-то пореже. Знаете, почему? Потому что для лиц старшего возраста существует депрессия, а для молодежи депрессия – что-то старческое, пахнущее больницей. Только продавать-то средства для борьбы с депрессией им тоже нужно. Потому и появилось эмоциональное выгорание. «Я выгорел и не в ресурсе», – звучит вполне молодёжно и стильно. Совсем не то, что «у меня депрессия».

Современный новояз подарил множество терминов, задающих отношение к ситуации – от «хлопка» до «отрицательного роста». Вдобавок журналисты (или их ответственные кураторы), отлично разбираются в поведенческой экономике и используют эффект фрейминга. Другими словами, окружают правильно названный факт сведениями, дополнительно подсвечивающими его привлекательность.

Обрамление информации заставляет факты, не меняя их сути, выглядеть по-другому. Возьмём две формулировки: «В Азии опять кто-то что-то сожрал и новой чумой заразились 600 человек. Лекарство А спасёт 200 жизней. Лекарство Б – с вероятностью 1/3 вылечит всех, но 2/3 шансов на то, что не удастся спасти никого». Статистически варианты одинаковы, но в ситуации эксперимента люди склоняются к первому лекарству. И почти всегда выберут его, если для лекарства Б использовать формулировки наподобие «вероятность, что умрут все заболевшие – целых 2/3».

Даже классическое «Нет слова „проблема“, есть слово „задача“» – пример и агитация в пользу активного использования техники фрейминга.

Соединив яркую информацию с красивым названием – получим убойное