Плебс. Народная история Рима - Николя Тран

объясняет существование неполных семей, что явствует из эпитафий. Так, некая Петрония Гедоне заказала гробницу для себя и своего сына Филемона5. Надгробная стела украшена бюстами матери и сына. О муже и отце нет никаких упоминаний – ни текста, ни изображения.

Однако, помимо этого примера и типичных для него ситуаций, повторные браки и рождение в них детей не были редкостью. Чтобы преодолеть очень высокий уровень детской смертности, римские женщины рожали много, вплоть до менопаузы. В силу всех этих причин повторные браки при наличии детей были очень распространенным явлением. Наконец, избыточная смертность, бедность и жизненные невзгоды порождали семейные структуры, отличные от преобладающей модели. Взрослые брали к себе в дом сирот или брошенных детей и воспитывали их, выступая в роли приемных родителей. Эти дети назывались alumni (воспитанниками), и эпитафии часто восхваляют взаимную любовь, которая связывала их с воспитателями. Взрослых людей, игравших роль родителей, не будучи таковыми ни юридически, ни биологически, ласково называли mamma (женщин) или tata (мужчин).

Привязанность друг к другу – идеальная основа семьи

Надгробные надписи, сохранившиеся в Риме, при всей своей краткости, транслируют определенный взгляд на семью. Они идеализируют обстоятельства траура. Поэтому не следует ожидать, что жизнь плебеев описана в них без романтического флера. Читая эти лапидарные высказывания, можно подумать, что все браки были гармоничными, супруги – верными, а дети – почтительными. Конечно, в действительности моногамный брак не исключал внебрачных связей, так же как идеалы сыновней почтительности не предотвращали неблагодарности детей. И тем не менее тексты, оставленные плебеями потомкам, заслуживают серьезного отношения, особенно если их композиция изысканна, как, например, стихи, выгравированные по просьбе покойного или его близких, превозносящие супружескую или родительскую любовь. Подобные чувства воспевала, например, гробница, построенная на обочине Номентанской дороги (к северо-востоку от столицы). Надгробие, высеченное в первой половине I века до нашей эры, представляет собой триптих. В центре расположен барельеф, изображающий пару в торжественных одеяниях: супруги стоят друг к другу лицом, жена подносит руку мужа к губам. Скульптурную композицию обрамляют эпитафии: слева – Луция Аврелия Гермия, мясника с Виминальского холма, справа – Аврелии Филематио, его супруги. Они как бы обращаются к прохожим.

Покойный: «Та, которая опередила меня в смерти, была предана мне душой и телом, у нас была одна душа, одна любовь; она жила, верная мужу, который был предан ей, рядом со мной, преданная своему делу, она никогда не скупилась на усилия».

Покойная: «При жизни меня звали Аврелия Филематио, я была добродетельной и честной женщиной, никогда не покидавшей дом и верной мужу – мой муж был моим совольноотпущенником – ах! как мне его не хватает; поистине, он был для меня больше, чем отец: мне было всего семь лет, когда он взял меня к себе в дом, но в сорок лет меня забрала смерть»6.

Существенные подробности жизни пары в этих текстах не освещаются. Когда и как покойный освободился от рабства? Когда приемный отец превратился в возлюбленного и мужа? Не желая останавливаться на этих моментах, скульптор предпочел восхвалять нравственные добродетели, приписываемые идеальным женам. Сколь бы необычной ни была его жизнь, Гермий, как и многие другие римляне и римлянки, подчеркивал, что с женой его связывали узы любви.

Через надписи выражалась и привязанность римлян к детям. Нам любовь к детям кажется естественным чувством. Другими словами, любить своих детей – в природе человека. Тем не менее историки второй половины XX века не считали это постулатом и рассматривали материнскую и отцовскую любовь в историческом контексте, доказывая, что эти чувства сильно менялись в зависимости от эпохи, как по форме, так и по интенсивности7. Эта общая идея едва ли может быть оспорена, но применительно к изучению Древнего Рима она вызвала нарекания. Можно с уверенностью сказать, что младенческая (в возрасте до года) и детская (до десяти лет) смертность была очень высока. Специалисты подсчитали, что примерно половина юных римлян не доживала до подросткового возраста. Только очень высокая рождаемость – порядка шести родов на одну женщину – могла компенсировать эти потери и позволить населению сохраниться. В результате большинство пар столкнулось с потерей одного или нескольких детей. А если, по счастливой случайности, ребенок не умирал, бедняки часто были вынуждены подкидывать его: подобное действие было средством социально-экономического регулирования рождаемости. В целом дети, умершие в младенчестве, представлены в погребальной эпиграфике крайне скупо. Поэтому историки пришли к следующей гипотезе: дети так часто не доживали до 10 лет, что у родителей выработалась своего рода нечувствительность к их смерти. Возможно, фатализм служил механизмом психологической защиты. Однако предположение о прямой зависимости между горем родителей, потерявших ребенка, и их готовностью сделать надгробную надпись (чего не требовало надлежащее исполнение погребальных обрядов) является по меньшей мере уязвимым.

Итак, надписи, которых в общей массе оставшихся документов немного, подчеркивают глубокую скорбь родителей, когда ребенок или младенец умирает. В одной надписи, например, оплакивается маленький Гай Папирий Януарий, вырванный судьбой из чрева матери8. О безвременной смерти детей с болью говорится во многих сохранившихся погребальных стихах. Большинство эпитафий, написанных в прозе, увековечивают память о жизненном пути усопшего: в них говорилось о семье, которую он создал, о его работе, о профессиональном сообществе, членом которого он был, или о звании, полученном им от города или общины; к ребенку же, умершему слишком рано, все это не имеет отношения. Стихи, таким образом, по словам Элен Ламотт, позволяли компенсировать «отсутствие у этих детей социальной жизни», «кратковременность жизни ребенка и горе, вызванное его преждевременной смертью»9. Пафосные стихи, написанные по заказу взрослых, как бы давали слово самим детям. Следующие слова приписывают юной танцовщице, умершей в первой половине I века до нашей эры.

Эвхарида, вольноотпущенница Лицинии, образованная девушка, сведущая во всех искусствах, прожила четырнадцать лет. «Ты, позволивший своему взору блуждать по обителям смерти, остановись и прочти мою эпитафию целиком: мой отец приказал высечь ее для меня, ребенка, которого он лелеял, на гробнице, где покоятся мои останки. Когда моя юность расцветала в служении искусствам и, взрослея, стремилась к славе, тогда печальный смертный час поспешно наступил и отказал мне в праве жить на свете.

Я была хорошо обучена, воспитана, можно сказать, рукой Муз – не так давно я танцевала на играх знати, не так давно я была первой, кто танцевал для народа в греческом театре. Но теперь в этой гробнице Парки похоронили мой прах, Парки, которые с самого моего рождения решили не любить меня. Внимание, которым окружала меня моя покровительница, ее забота, ее любовь, мои успехи и моя прелесть – все это покрыто молчанием вокруг моего праха, безмолвствует в смерти. Дочь, которой я была, оставила отцу лишь слезы, ибо, родившись через столько лет после него, я умерла задолго до него. Здесь, в вечной обители бога Подземного мира, мои четырнадцать лет, заточенные в ловушке, погружаются во тьму. Прежде чем ты уйдешь, прошу тебя, произнеси: „Да будет земля тебе легка“»10.

Другой отец, Требий Басилевс, от первого лица скорбит по поводу утраты жены11. Валерия Грата только что умерла при родах на восьмом месяце беременности, и ее смерть лишила троих малышей матери. Ей был 21 год. Хотя уровень жизни плебеев был очень разным, высокая смертность затрагивала все население. Ее основной причиной, по сути, было отсутствие эффективных лекарств от болезней, которые