Голубиная книга: истоки и смысл - Василий Николаевич Мочульский

Великого, находятся следы древнего сказания о китах. При толковании на 5‐й день творения в славянском Шестодневе мы находим, напр., следующее: «Тогда убо киты великие родятся, иже подобни островом, другии ж дробнии вся исполнивающи море и реки»[236]. Из Палеи и Шестодневов это сказание перешло, конечно, и в русские азбуковники[237]. Что касается «Беседы трех святителей», то сказания о китах она могла заимствовать: во-первых, из Палеи, с которой в некоторых пунктах находится в близких отношениях; во-вторых, из более древних, чем она, апокрифов, из которых отчасти она и составилась.

Бегемот и Левиафан. Художник У. Блейк

Два рыбака на аспидохелоне. XII в.

В стихе о Голубиной книге к представлению о китах, поддерживающих землю, в некоторых его пересказах прибавляется еще новая черта, связывающая движение кита с кончиною света. Так, в № 80 мы читаем:

Кит рыба всем рыбам мати.

На китах-рыбах земля основана;

Стоит Кит-рыба – не сворохнется;

Когда же Кит-рыба поворотится,

Тогда мать земля вся восколыбнется,

Тогда белый свет наш покончится:

Потому Кит рыба всем рыбам мати.

То же самое мы находим и в одном варианте стиха о Егории, где говорится:

Когда Совр-рыба поворотится,

Все синие моря восколыхнутся[238].

(Якушк. № XVI).

Это место стиха говорит, очевидно, о том миропредставлении, которое знало опоры земли и неба, при колебании которых потряслась бы вся вселенная. В памятниках библейско-апокрифных мы действительно открываем черты такого именно миропредставления. Мы находим здесь столбы неба, краеугольный камень земли, на котором покоится вся ее тяжесть. Припомним, например, то место в книге Иова, где в таких величественных чертах изображается могущество Иеговы: «Господь отвечал Иову из бури и сказал: Препояшь ныне чресла свои, как муж, я буду спрашивать тебя, и ты объясняй мне: где был ты, когда я полагал основания земли? Скажи, если знаешь? Кто положил меру ей, если знаешь? Или кто протягивал по ней вервь? На чем утверждены основания ее (в слав. переводе: на чем же столпи ее утверждены суть). (Иова. 38, 3–6). В псалмах: колеблется земля и вси живущие на ней: Я утвержу столпы ея». (Пс. 74, 4) или «кто положил краеугольный камень ея?» Значение краеугольного камня земли понятно из самого его названия. Это камень, qui sustinet pondus totius terrae, как замечает один толкователь[239]. Камень этот упоминается также и в книге Еноха (гл. 18, ст. 2)[240].

Эти миропредставления об опорах земли, о краеугольном камне, о столбах и т. д., рельефно сконцентрированы, как известно, в апокрифическом отрывке об устоях земли, причем эти устои распределены по ярусам, сообразно с семью небесами, висящими над землею[241]. Среди этих устоев земли показаны также и киты («.҃д. китове златы»), которые таким образом приведены здесь в связь с библейским краеугольным камнем и столпами, которые утверждены Богом, по выражению псалма (74, ст. 4) для того, чтобы не колебалась земля.

Соединяя с движением китов колебание земли, стих о Голубиной книге в то же самое время говорит:

Когда Кит рыба поворотится,

Тогда белый свет нам покончится (80).

«Беседа Иерусалимская», или «Повесть града Иерусалима» представляет в данном случае интересный вариант: «А рыба рыбам мать кит-рыба великая; как та рыба кит взыграетца, а пойдет во глубину морскую, тогда будет свету представление»[242]. Таким образом, с движением китов соединяется здесь не только колебание земли, но и конец света. Это последнее представление имеет свое основание также в апокрифической литературе. В сказании Мефодия Татарского о Ное Всемирный потоп объясняется так: «Повеле Бог в море ҃л китов отитти от мест своих, заложит бо ҃л оконец морских, – и поиде вода вси оконцы на землю, иже отступити киты, и бысть туга велика и плачь горек в людех, превратися веселие их в рыдание. Тако без милости пожре вода всех сущих на земли»[243]. Согласно с этим сказанием Мелодия Татарского в «Беседе трех святителей» также говорится, что земля плавает поверх великого моря и основана на трех китах больших и на тридцати малых: последние прикрывают собой «тридцать оконец морских; а вокруг моря поставлено железное стояние. Емлют те киты десятую часть райского благоухания и от того сыти бывают»[244].

б) О птице

Представления о чудовищных птицах осповываются на тех же восточных и, главным образом, индийских сказаниях, на которых, как мы видели, развилось представление и о чудовищном ките. Сказание о чудовищной птице, как и сказание о ките, мы находим в том же арабском сборнике сказок 1001 ночи. Здесь – прежде всего во втором путешествии Синдбада – рассказывается о громадной птице Roch, которая при своем полете закрывала небо, подобно темному облаку, и яйцо которой походило на шар, имевший в окружности 50 шагов. Эта же чудовищная птица и вынесла Синдбада с пустынного острова[245]. В том же самом арабском сборнике сказок 1001 ночи мы находим сказание о мудром Гейкаре, которое, еще по указаниям Карамзина, послужило источником нашей повести об Акире Премудром. Здесь мудрый Гейкар, по требованию фараона – в виде задачи – построить дворец между небом и землею, выпускает двух умелых орлов с корзиной, привязанной к их ногам; мальчики, сидевшие в этой корзине, поднявшись на воздух, начали кричать, как были научены, требуя строительных материалов; понятно – исполнение последнего оказалось невозможным, и фараон признал себя побежденным[246]. То же самое говорится и в сказании «О премудром Акире» с заменой лишь орлов двумя птицами-«ногами»[247]. В южнославянском тексте сказания о премудром Акире, изданном Ягичем, рассказ сохранился тот же, но с тою разницею, что отрок поднимается здесь не на орле, но на птице «ноевичь»[248]. Баснословная биография мудрого Эзопа, составленная исключительно на основании разных восточных преданий, приняв в себе все черты сказания об Акире Премудром, сохранила и этот эпизод о путешествии на орлах мальчиков для постройки башни по желанию Нектанеба[249]. Кроме того, здесь рассказывается о воздушном полете Нимрода на четырех орлах, который, объявив открытую войну богу, с этой целью поднялся в воздух с луком и стрелами. Этот рассказ о воздушном полете вошел, как известно, и в греческую «Александрию», где говорится именно, что этот полет совершил Александр Македонский на грифах