Двор призрачных сердец - Элис Нокс

Шорох. Он двигался. Постель качнулась под его весом.

— Открой глаза, Аделин, — тон стал мягче, почти ласковым. — Поговорим как взрослые люди.

— Иди к чёрту, — слова вырвались хрипло, глухо, наполовину задушенные подушкой, в которую я зарылась лицом.

Он тихо, довольно засмеялся, с тем искренним весельем, которое было хуже любой злости.

— Вот так-то лучше. Думал, ты будешь притворяться всю ночь. Хотя, признаться, это тоже было бы... занятно.

Постель заскрипела громче — он садился, устраивался поудобнее, явно не собираясь прекращать разговор.

— Знаешь, что я обнаружил? — голос стал задумчивым, почти мечтательным, как у человека, делящегося чудесным открытием.

Пауза. Он ждал реакции.

Я молчала, вцепившись в одеяло как в спасательный круг.

— Женское тело, — продолжил он, не дождавшись ответа, и в интонации слышалось неподдельное восхищение, — устроено... гениально. Просто гениально.

Шорох ткани — он двигался снова, и я представила, как он потягивается, расслабленный, довольный, абсолютно комфортный в ситуации, убивавшей меня.

— У мужчин всё просто, — продолжал он, словно читая лекцию. — Прямолинейно. Примитивно, если честно. Ты трогаешь в одном месте, ты получаешь предсказуемую реакцию, ты доводишь до конца. Быстро, эффективно, скучно, если подумать. Триста лет одного и того же — надоедает.

Он тихо засмеялся, с той лёгкой иронией, свойственной только ему.

— Но женщины... боги, Аделин, это совсем, совсем другое.

Голос понизился, стал интимнее, тише, заставив меня напрячься ещё больше.

— Я начал медленно. Просто... исследуя. Любопытство, понимаешь? Когда ещё мне выпадет шанс побыть в женском теле? Грех не воспользоваться.

Пауза, в которой я слышала его улыбку.

— Коснулся груди легко, почти невесомо, через ткань чёрного кружева, даже не голую кожу.

Выдох — долгий, полный воспоминания.

— И пошла волна. Тёплая, медленная, сладкая. От сосков вниз, к животу, ниже. Как мёд, текущий по телу, заполняющий каждую клетку. Такое... тягучее удовольствие.

Я сжала кулаки под одеялом, ногти впились в ладони.

— Убрал руку, — продолжал он, явно наслаждаясь процессом рассказа, — и знаешь, что? Ощущение не ушло. Вибрировало эхом, требовало продолжения, как недопетая песня, как незаконченная мысль.

Молчание затянулось. Я слышала его дыхание — ровное теперь, спокойное.

— Тогда я коснулся ниже, — голос упал до шёпота, интимного, почти непристойного. — Там, между ног.

Он замолчал. Секунда растянулась. Две. Три.

— И весь мир взорвался, Аделин.

Слова прозвучали с таким благоговением, такой искренностью, что на секунду я забыла дышать.

— Не так, как у мужчин, — продолжал он, и теперь голос был полон удивления, восторга от открытия. — У нас — острое, концентрированное в одной точке. Удар молнии. Быстро, ярко, и всё.

Постель заскрипела — он садился полностью, я чувствовала движение матраса.

— У женщин... везде. Волнами. Одна накрывает, медленно поднимается от того места, где ты касаешься, разливается по животу, груди, рукам. Не успела она отступить — вторая идёт, потом третья, они наращиваются. Слой за слоем. Каждая сильнее предыдущей.

Пауза, наполненная воспоминанием.

— И когда дошло до пика... — выдох сорвался на полустоне, — я понял, почему женщины кричат. Почему теряют контроль. Почему вцепляются в простыни, выгибаются, забывают собственное имя.

Он рассмеялся — искренне, восхищённо, с тем чистым удовольствием, которое было почти заразительным.

— Потому что невозможно сдержать. Это не просто ощущение в одной точке. Это... взрывает изнутри. Проходит через всё тело разом. От макушки до кончиков пальцев ног. Каждая клетка поёт, каждый нерв горит. Ты не контролируешь это — оно контролирует тебя.

Молчание опустилось тяжёлым одеялом.

— Ты не представляешь, каково это, — голос стал мягче, почти сочувствующим. — Но скоро узнаешь.

Я лежала неподвижно, зарывшись лицом в подушку, сжимая одеяло так сильно, что руки тряслись от напряжения.

Между ног нестерпимо болело. Твёрдость усиливалась, реагируя на его слова, на образы, рисуемые им, на близость, на всё происходящее.

Прекрати говорить. Заткнись. Умоляю.

Но он не останавливался.

— Больно? — спросил он тихо, и в голосе не было насмешки. Только любопытство. Чистое, искреннее. — Там. Внизу. Знаю, что больно. Чувствую твоё тело так же хорошо, как ты чувствуешь моё.

Постель качнулась снова. Он двинулся ближе.

— Мужское возбуждение... мучительная штука, если не получаешь разрядки. Кровь приливает, давит, распирает изнутри. Ткань трёт, и каждое движение — пытка. Хочется коснуться, сжать, двигать рукой, довести до конца... но ты не можешь. Потому что гордая. Потому что злишься. Потому что это отдаст мне победу.

Я резко открыла глаза и повернула голову.

Он сидел по центру кровати — совсем рядом, на расстоянии вытянутой руки.

В одной тонкой рубашке, едва прикрывавшей бёдра. Ткань сбилась, задралась почти до талии, обнажая длинные, стройные ноги — мои ноги, но сейчас казавшиеся чужими, соблазнительными в лунном свете, проникавшем через щель в шторах.

Тёмные волосы растрепались, падали на плечи водопадом. Кожа бледная, почти светящаяся.

Глаза цвета расплавленного серебра смотрели прямо на меня — внимательно, изучающе, с той интенсивностью, от которой хотелось отвернуться, но я не могла.

На губах играла улыбка — лёгкая, знающая, полная понимания и чего-то ещё. Чего-то тёмного.

Он наклонил голову набок — жест, чисто его, абсурдный на моём лице, но мгновенно узнаваемый.

— Видишь? — он провёл рукой по своему телу. Медленно, от шеи вниз, между грудей, к животу. — Красивое тело. Ты никогда не ценила его. Прятала под доспехами, под одеждой охотника. Стыдилась своей женственности.

Пальцы скользнули ниже, к краю рубашки.

— Но оно создано для удовольствия, Аделин. Для прикосновений, для наслаждения.

Он улыбнулся шире.

— И я намерен это доказать.

— Не смей, — слова вырвались хрипло, полные угрозы, пустой, как мы оба знали.

— Не сметь что? — он поднял бровь. — Трогать своё собственное тело? Или твоё — в зависимости от точки зрения.

Пауза, в которой его улыбка стала опасной.

— Смотри и учись, красавица.

***

Он поднялся на колени — медленно, грациозно, словно в танце.

Лунный свет, проникавший сквозь щель в шторах, упал на него — на моё тело в его власти — превращая кожу в светящийся мрамор.

Тонкая рубашка, почти прозрачная в этом свете — едва прикрывала бёдра. Ткань прилипла, обрисовывая каждую линию, каждый изгиб. Сквозь неё просвечивал силуэт — тёмные соски, напрягшиеся от прохладного воздуха, плоский живот, линия бёдер.

Он сидел на коленях, ноги слегка раздвинуты, спина прямая, и в этой позе было что-то первобытное,