Двор призрачных сердец - Элис Нокс

Пальцы начали двигаться — внутрь, наружу, медленно, методично, изучая каждую складку, каждую текстуру.

Большой палец нашёл клитор, надавил, начал кружить.

Удовольствие взорвалось — острое, режущее, слишком много, слишком быстро.

— Нет, — вырвалось задушенно. — Слишком...

— Слишком что? — он не остановился, ускорился. — Слишком хорошо? Слишком правильно?

Пальцы внутри изогнулись, нашли точку, что заставила меня вскрикнуть.

— Вот она, — усмехнулся он. — Твоя слабость.

Он надавил снова, и снова, и снова — безжалостно, не давая передышки. Удовольствие нарастало волнами. Накрывало, отступало, накрывало сильнее. Я была близко. Так близко. Но он остановился.

Медленно вытащил пальцы, и я застонала от потери.

— Терпение, красавица, — прошептал он, и осторожно придерживая опустил меня на ноги, пока я не нашла равновесие.

Повернул лицом к стене.

Ладони взяли мои запястья, подняли над головой, прижали к камню.

— Не убирай, — приказал тихо. — Или я остановлюсь.

Грудь впечаталась в холодную, шершавую стену. Его тело прижалось сзади — горячее, твёрдое, окутывающее полностью.

Он скользнул вниз по моим бокам, к бёдрам.

Подцепил край трусиков и потянули вниз, обнажая дюйм за дюймом.

Ткань скользнула и упала на пол.

Я обнажена. Полностью. Уязвима.

И он позади, одетый ещё, властный, контролирующий всё.

Его рука легла на мой затылок — мягко, но властно — и надавила.

— Наклонись, — прошептал он. — Выгни спину. Покажи мне себя.

Нет. Это унизительно. Это...

Но тело слушалось.

Я наклонилась, уперлась в стену, прогнула спину и подняла бёдра, обнажая себя для него полностью.

— Боги, — выдохнул он, и голос дрогнул. — Божественная. Абсолютно божественная.

Нет. Это унизительно. Это...

Но прежде чем я успела договорить даже мысленно, он опустился на колени сзади — движение настолько неожиданное, что дыхание застряло в горле, и я услышала звук — колени о каменный пол, глухой стук, потом шорох ткани его брюк, что эхом отдался в тишине комнаты.

— Что ты... — начала я, но слова сломались на полувдохе, когда его руки — горячие, большие, властные — легли на мои бёдра и раздвинули шире, обнажая меня полностью.

— Тихо, — прошептал он, и даже не видя его лица, я слышала улыбку в голосе, ту опасную, торжествующую улыбку хищника. — Просто доверься мне, красавица.

И тут я почувствовала.

Не прикосновение.

Взгляд.

Он смотрел — там, сзади, где я была обнажена полностью, уязвима, открыта для него во всех смыслах, и ощущение его глаз на моей коже было физическим, осязаемым, жгучим, как прикосновение огня.

Секунда тишины растянулась в вечность, и я чувствовала, как он изучает каждую складку, каждую каплю влаги, что предательски скопилась там, выдавая то, что я отчаянно пыталась отрицать.

— Совершенна, — выдохнул он наконец, и голос был хриплым, полным благоговения. — Абсолютно, идеальная.

Ладони на моих ягодицах сжались сильнее — пальцы впились так глубоко, что завтра останутся синяки, метки его власти.

И тогда я почувствовала.

Язык.

Его язык провёл медленно, неторопливо, почти лениво — от самого низа вверх, собирая всю влагу.Прикосновение было горячим, влажным, абсолютно непристойным. Я чувствовала текстуру его языка — мягкую, но настойчивую, скользящую по самым чувствительным местам.

Вскрик вырвался прежде, чем я успела его сдержать — громкий, отчаянный, полный шока.

— Боги, — выдохнул он против моей плоти, и вибрация прошла волной. — Сладкая, как самый изысканный нектар, что я когда-либо пробовал.

Он лизнул снова — глубже, увереннее, и на этот раз язык скользнул между складками, нашёл вход, надавил, вошёл совсем чуть-чуть, дразня, обещая больше.

Ноги предательски задрожали, едва держали вес, и ладони на стене сжались в кулаки так сильно, что в них впились ногти.

— Что ты делаешь... — вырвалось хрипло.

— То, что до сих пор не сделал твой любимый Джаспер, — ответил он, и в словах читалась гордость и вызов.

Ещё движение языка — медленное, круговое, что заставило меня застонать помимо воли.

— Преклоняюсь перед тобой, — продолжал он между прикосновениями, и каждое слово вибрировало прямо против моей плоти. — Пробую тебя, как редчайшее вино. Поклоняюсь так, как ты заслуживаешь, даже если сама этого не понимаешь.

Стыд залил меня горячей, жгучей волной.

Язык вернулся — настойчивее, жаднее, словно он почувствовал мой момент колебания и решил уничтожить его окончательно. Он лизал, посасывал, исследовал каждый дюйм с таким мастерством, с такой самоотдачей, словно это было для него величайшей привилегией — право прикасаться ко мне так.

— Развернись, — приказал он внезапно, и ладони на моих бёдрах развернули меня к нему прежде, чем я успела понять, что происходит.

Теперь я стояла спиной к стене, лицом к нему, и он на коленях передо мной — высокий даже в этой позе, рыжие волосы растрепаны, губы блестят, серебряные глаза горят голодом, что заставлял что-то сжиматься внизу живота.

— Ногу, — голос был хриплым и требовательным. — Подними и положи мне на плечо.

— Что... я не смогу... — слова вырвались сломано, потому что это было безумием, я упаду, не удержу равновесие, это невозможно.

— Сможешь, — он взял мою левую ногу за лодыжку, поднял, перекинул через своё плечо, и внезапно я оказалась распята между холодной стеной за спиной и его горячим телом спереди. — Я тебя держу, доверься мне.

Рука легла на мою правую ногу, что всё ещё стояла на полу, — прижимая меня к стене, не давая упасть, а вторая обхватила бедро, что лежало на его плече, держа крепко и надёжно.

В этой позе я была открыта полностью — обнажена, выставлена на его уровне, и когда он наклонился, его рот оказался именно там, где он хотел, где мог дотянуться до всего.

— Смотри на меня, — прошептал он, и взгляд серебряных глаз пронзил насквозь. — Хочу видеть твоё лицо, когда ты разобьёшься на части.

И язык снова прошёлся от входа вверх, длинным, медленным движением до вершинки удовольствия, что пульсировал так отчаянно, что было почти больно.

Из меня вырвался громкий, беззастенчивый стон, и я не могла оторвать взгляд от его лица, от того, как он смотрел на меня, не отводя глаз ни на секунду, пока язык кружил, посасывал, творил магию.

Его язык двигался с той уверенностью, что приходит от столетий опыта. Он чередовал движения — то широкие, медленные проходы всей поверхностью языка, то точечные, быстрые