Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

что грабить церкви – последнее дело, и призвал его придумать другой способ раздобыть средства на жизнь. Пролетело несколько дней, мы предприняли несколько попыток взлома, но каждый раз терпели неудачу.

– Сегодня ночью мы отправимся прочь из города, – сказал в один из дней Крун. – Должно же нам наконец повезти.

Я проверил исправность своих инструментов, мы запаслись водкой и едой.

– Отправимся в Ерфэлльскую церковь! – заявил Крун.

– Ну уж нет, туда ты меня не заманишь, я отношусь к призракам с почтением.

– Да ты сам столько раз являлся под разными личинами, тебе ли бояться призраков! – поддел меня Крун.

И я решил – была не была:

– Ну что ж, пошли! Даже если придется встретиться с самим Вельзевулом!

Подойдя к церкви, Крун разбил окно и забрался внутрь. Я последовал за ним, в церковном притворе мы нашли топоры и железный лом, разбили стену ризницы, где нашлось около шестисот риксдалеров ассигнациями и серебра весом почти пять марок. Ассигнаций мы взяли совсем немного. Когда деньги и серебро были сложены, Крун позволил себе отхлебнуть водки. Что до меня, я не мог сделать ни глотка, мне было не по себе, а на выходе из церкви меня охватила такая тревога, будто церковные хоры были заполнены людьми. В пять утра мы были уже дома у Круна, он припрятал серебро до лучших времен, ассигнации мы поделили, и у меня хватило глупости оставить ему на хранение двести риксдалеров. Весь этот день мы провели в постели, я чувствовал себя совершенно разбитым и едва смог выпить два стакана вина. На другой день я, приободренный, отправился в город в компании не раз упоминаемой мною дамы. После прогулки мы поехали в пригород Олчистан и там пообедали. Вечером наслаждались оперой. Еще на некоторый срок продлилась моя безмятежная жизнь, пока деньги не перевелись окончательно. Крун обвел меня вокруг пальца: продал серебро и не дал мне из вырученных денег ни гроша. Ссориться с ним не имело никакого смысла, он был злой и жадный, как оса. Его общество начало меня тяготить: как глубоко я ни погряз в пороках, но до встречи с ним на церковь не посягал ни разу.

Со дня ограбления церкви страх и беспокойство овладели мной. Я еще некоторое время наслаждался обществом любезной моей вдовушки, но ненависть к Круну в моей душе только разгоралась. Он подбил меня на грязное дело. Пришла пора, когда высшая сила должна была положить конец моей беспутной жизни. Свое бесценное время я растратил всуе, а теперь, того гляди, буду заключен в тяжелые оковы закона.

Глава XXXII

Предательство и арест. – Следствие и приговор. – Сечение розгами и прибытие в Карлстенскую крепость. – Кулинарное искусство не дает пропасть. – Очередной побег неугомонного Лассе-Майи. – Я смирился с судьбой

В один из февральских дней 1811 года женщина из числа моих лучших друзей – в свое время я издержал на эту особу денег несметное количество – пришла на Королевский Холм, где я стоял и любовался церемонией развода караулов. Моя знакомица громко спросила о моем здравии. Я задал ей тот же вопрос, и она ответила: «О, великолепно!» Это оказался условный знак. Ко мне тут же подскочили полицейский с квартальным надзирателем и схватили меня за шиворот.

– Что вам угодно? – возмутился я.

– А это мадам сейчас узнает, извольте следовать за нами.

Женщина, которой я доверял, предала меня; я изловчился, подскочил к ней и плюнул ей в глаза. Меня душила ярость, если бы не плотная толпа ротозеев, я бы вырвался из рук своих назойливых провожатых, однако сотни зевак желали поглазеть на Лассе-Майю, и сквозь них было не пробиться. Я шел в центре многолюдной процессии к городской ратуше, у входа в которую караульный радушно приветствовал меня и сказал, что все просят мамзель почтить это место своим присутствием. Меня обыскали и, увы, нашли при мне несколько денег, принадлежавших Ерфэлльской церкви. В полиции меня встретили не лучше, чем в первый раз. Явился Блумстер-Йоран со своими знаменитыми железными перчатками. Меня одели, как водится, в приличествующее моему высокому статусу платье, а именно меховую накидку, что была на мне, продали за двадцать шесть риксдалеров, хотя она стоила все семьдесят, и на вырученные деньги купили для меня мужскую одежду. На другой день с не меньшими почестями доставили Круна – с каждой стороны по телохранителю.

– Здорово, дружище! Пришла пора купаться в роскоши! Больше не будем ездить в наемных экипажах, кучером у нас будет сам Блумстер-Йоран.

Полицмейстер, видимо из особого расположения к неугомонному Лассе-Майе, предоставил мне трехнедельный отдых в темнице без окон, дабы я на любезность ответил любезностью и сообщил, где жил до ареста. Однако Лассе-Майю не так легко было разговорить, не мог же он допустить, чтобы пострадала его маленькая дама сердца. Тех, кто был мне верен, я не мог предать, даже если бы это стоило мне жизни. Наконец меня освободили из каземата, и я влился в сообщество злоумышленников всех мастей – собратьев по ремеслу. Нам повезло оказаться в благословенном месте, где тюремщики, не давая нам скучать, таскали нас за вихры, раздавали тычки и затрещины. Блумстер-Йоран тоже не скупился на знаки внимания, ибо его больше всего заботило, как бы мы не потеряли наручники. Расследование в отношении меня и Круна тянулось медленно. Мы с Круном утверждали, что каждое его преступление совершали сообща, независимо от времени и места. Признавались даже в тех преступлениях, к которым и причастны-то не были вовсе, в надежде, что представится возможность сбежать. И такая возможность представилась было, когда нас переправляли в Эребру, не поведи я себя в Вестеросе как глупец.

Когда нас привезли в Вестерос, новый губернатор пожелал лицезреть Лассе-Майю и велел привести меня к нему. Он спросил меня, между прочим, не знаком ли я с кузеном Стиклингом, который сейчас находится в тюрьме. Я ответил, что мне не доводилось водить знакомство с родственниками их превосходительства. В силу своего скудоумия я вообразил, будто Стиклинг в родстве с губернатором.

– Что ты себе позволяешь, каналья! – разгневался губернатор.

Он потребовал позвать кузнеца, чтобы тот заковал меня в железо с ног до головы. Кузнец сделал кандалы такими тесными, что они содрали мне кожу на ногах. Идти я не мог, конвойным пришлось меня вынести и уложить в повозку. В Эребру я со смирением сносил свои муки, хотя мои тюремщики прекрасно видели, что я вот-вот лишусь конечностей.

В 1812 году риксдаг заседал в Эребру[24]. Там ко мне в темницу явился ангел в облике почтенной госпожи М-ю, она желала