Невероятные похождения Лассе-Майи, рассказанные им самим - Ларс Мулин

посмотреть на меня. Увидев кандалы, впившиеся в живое мясо на моих руках и ногах, она настолько прониклась ко мне состраданием, что немедля уведомила о моем бедственном положении высокое начальство, ответственное за содержание узников, и меня избавили от этого обмундирования. Благодаря риксдагу мне даже удалось заработать приличные денежки. Множество почтенных господ приходили поглазеть на меня: член магистрата из Арбуги, например, дал мне два бумажных риксдалера за то, что я так ловко солгал, когда мы встретились в имении пробста. Благодаря подобным благодетелям зажил я припеваючи. Потом нас отправили обратно в Стокгольм, после чего более двух лет не раз перевозили с места на место, и мы вынуждены были безропотно сносить связанные с этими переездами невзгоды.

Соллентунский окружной суд вынес окончательный вердикт. Мы с тоской слушали судью, читавшего судебное постановление: «…и приговариваются по совокупности совершенных преступных деяний к сорока ударам парой розог каждый, церковному покаянию и пожизненному заключению с обязательным исполнением общественных работ: Мулин – в Карлстенской крепости, Крун – в Кристианстадской крепости». Решение суда надлежало представить для утверждения в Королевский Верховный суд. В ожидании исполнения этой процедуры нас оставили в Стокгольме.

Наконец настал день, когда я должен был отправиться на постой в Баркарбю, где профос очистит меня от грехов[25] и преступных помыслов: словом, денек предстоял жаркий. Я раздобыл бутылку вина, чтобы утолять страдания изнутри, если причинение оных извне будет исполняться приставом и профосом с особым усердием. Последнему я сказал, что моя спина не заслуживает чрезмерного рвения с его стороны, на что он мне ответил: «Выделывать шкуры – мой хлеб насущный, за каждую мне платят по пять медных монет». Я заметил ему, что каменщики и плотники тоже добывают хлеб насущный своим ремеслом, однако делают это спокойно и без лишнего рвения. Профос ничего мне не ответил. К нам подошел пристав, он велел мне стать подле столба и обнять своего деревянного брата. Проклятое бревно не относилось к числу моих родственников, однако пришлось уважить господ начальников, правда, я предупредил, что кожа на спине у меня очень нежная, и, быть может, из человеколюбия с ней обойдутся бережно. Но мой голос не был услышан! Меня подвесили между небом и землей. Профос поплевывал на руки после каждой пары розог. Он работал так истово, будто ему платили сдельно за каждый удар, а не за выделанную шкуру. Ежели от моего крика у пристава и профоса барабанные перепонки полопались, то и поделом: оба заслужили такую плату за их горькое угощение. После экзекуции приятно было ощутить твердую землю под ногами.

Пристав выдал мне 24 скиллинга на врачевание моих ран. В воскресенье меня выставили на всеобщее обозрение в Ерфэлльской церкви, после чего отправили в Смедъегорден, что в Стокгольме. А уже на следующей неделе я был отправлен туда, где суд назначил мне отбывать наказание. Меня принарядили: на ноги навесили железные кандалы, на руки надели две пары наручников. Экипированный наилучшим образом, я покидал место предварительного заключения; с Королевского Холма я бросил прощальный взгляд на величавый город, где мне довелось пережить немало прекрасных мгновений! Путешествие прошло хорошо, эти честные, безыскусные люди берегли меня как зеницу ока и даже ночью бодрствовали, оберегая мой покой. В Энчёпинге жена кожевника, моя несостоявшаяся невестка, подала мне три риксдалера в благодарность за то, что я ничего у них не украл.

Далее меня переправляли через Вестерос в ярмарочный день, туда съехалась вся округа, люди толкались: всем хотелось полюбоваться на Лассе-Майю в каторжном наряде, главным украшением которого была тяжелая колодка на ногах да крепкие наручники. То с одной стороны, то с другой мне совали гроши. В толпе оказался мой горе-жених, сын рустхоллара, который еще совсем недавно сгорал от желания на мне жениться. Он не узнал меня в мужском обличье.

– Иди ко мне, Ян! – позвал я его. – Наконец-то мы можем пожениться!

– Что он несет, этот вор? Видно, с ума сошел!

– Да ты подойди ко мне, не бойся! Теперь нам самое время соединиться. Ты столько раз клялся у моей постели, что будешь вечно хранить мне верность, любить меня в горе и в радости. Просунь ногу в мою колодку, а руку – в мои наручники, и раздели со мной мою судьбу, пока смерть не разлучит нас.

Малый был совершенно растерян, зато люди, жившие по соседству и слыхавшие эту историю вплоть до помолвки, узнали во мне будущую невестку их зажиточного соседа и потешались от души:

– Ступай, обними свою невесту на прощанье!

Малый в гневе плюнул мне в лицо. Зрителям это не понравилось, они принялись охаживать моего возлюбленного кнутами, и он еле ноги унес. Я, признаться, рассчитывал на бо́льшую щедрость со стороны поклонников моего таланта, но напрасно: только один-единственный трактирщик, мой старый приятель, передал мне пять риксдалеров.

В Арбуге, на постоялом дворе, я простился с братом, это было тяжелое прощание, полное горьких слез. Далее в пути не произошло ничего примечательного. Я хотел было бежать, но это не представлялось возможным, меня конвоировали полицейский и три крестьянина. Наконец я увидел над морской гладью Карлстенский маяк, и мороз пробежал у меня по телу, как я представил себе, что это и станет местом моего последнего упокоения. Мы причалили в Марстрандской гавани, четверо моих собратьев по несчастью выволокли меня из лодки, положили на носилки для перетаскивания камней и понесли в крепость. Я воображал себе, что меня несут в паланкине, хотя со мной отродясь подобного не случалось. В крепостном дворе я увидел множество серых бескровных лиц с запавшими щеками, эти люди много лет прозябали в неволе. Я угостил их, и они поведали мне о своих злоключениях: одни провели здесь 20, другие 30, а иные и 40 лет. По их словам выходило, что это место – словно заколдованная гора: попасть в него можно, а покинуть – никогда. Конвойные высвободили мне ноги из колодки, вместо нее нацепили мне на ноги кандалы; я приучился есть то, что узники называли похлебкой или размазней на воде.

Со временем я продемонстрировал свое поварское искусство, сперва на кухне главного надзирателя; особые деликатесы разводить было не из чего, но все равно еда стала намного вкуснее. После этого меня взяли на кухню к плац-майору Эренстольпе, вот где я наконец стал есть досыта. Меня даже сделали мажордомом, но на ночь, как это ни прискорбно, я вынужден был возвращаться в темницу. И меня все равно нет-нет да и величали вором. Я начал задаваться вопросом: «А не пора ли тебе на волю, вновь попытать счастья?» К тому времени я пробыл в крепости десять