Арабо-израильский конфликт в ракурсе советской политики: достижения и потери (1950-е-1967 гг.) - Татьяна Всеволодовна Носенко

переполнено агрессивными обвинениями в адрес Израиля. Он заявлял, что Израиль создан силами империализма, которые передали ему большую часть территории Палестины, и именно это является главные актом агрессии, что права палестинцев должны быть восстановлены во всей Палестине и что арабы никогда не примут никаких условий сосуществования с Израилем. Насер и на этот раз повторил аргумент египетского правительства, что Израиль не имеет права претендовать на порт Эйлат, построенный на территории, незаконно оккупированной им уже после подписания в феврале 1949 г. соглашения о перемирии{482}. Публичное оглашение такого жесткого набора претензий к Израилю вряд ли могло рассматриваться как основа для миротворческой деятельности.

Все же искаженное представление причинно-следственных связей в ближневосточном конфликте было обусловлено зависимым положением академического сообщества в советской политической системе, где научная деятельность стояла на службе заданных политических и идеологических интересов. В своей поздней работе, написанной уже в постсоветский период, Е.М. Примаков признавал, что израильские военные приготовления в середине мая 1967 г. были нацелены на то, чтобы «покончить с активностью палестинцев, которых поддерживала Сирия, и предотвратить возможность создания палестинских лагерей на территории, граничащей с Израилем»{483}. Рассуждая о победе арабского странового национализма над идеей арабского единства, он отмечал, что проблема безопасности Израиля сохраняется, но она видоизменилась и больше не идентична проблеме выживаемости государства{484}. Это можно рассматривать как косвенное признание, что на ранних этапах конфликта экзистенциальная угроза Израилю, исходившая от арабского окружения, не была сугубо пропагандистской уловкой израильского руководства.

3.4. «Хотели ли русские войны»: советская политика в условиях роста напряженности в зоне конфликта

В отечественной историографии советская политика в условиях роста напряженности в зоне конфликта в 1966 — первой половине 1967 г. оценивается вполне однозначно: советское руководство категорически не хотело войны{485}. В Москве стали задумываться о необходимости ослабления напряженности в регионе. Во время визита А.Х. Амера в СССР в ноябре 1966 г. советский премьер А.Н. Косыгин впервые, по утверждению М. Хейкала, поставил вопрос о возможностях снижения уровня вооружений в регионе{486}. Однако израильский историк М. Орен, признавая, что Советский Союз никогда не поддерживал эскалацию насилия в конфликтной ситуации, отмечал, что к середине 1966 г. эта сдержанность начинала постепенно исчезать{487}. По-видимому, эти оценки отражают суть противоречия, которое всегда было присуще советской политике в арабо-израильском конфликте: с одной стороны, стратегические интересы требовали всемерно поддерживать арабов в их воинственности в отношении Израиля, а с другой — опасения, что локальный конфликт перерастет в большую мировую войну, заставляли прибегать к мерам сдерживания в отношении сторон конфликта.

После февральского переворота в Сирии стало очевидным повышенное внимание Москвы к сирийскому направлению ближневосточной политики. Транслируемая сирийским режимом идеологическая близость с марксистскими доктринами, и при этом его слабость и нестабильность[78] заставляли советское руководство особенно внимательно следить за всеми событиями в регионе, которые потенциально могли рассматриваться как подготовка антисирийских акций. Созванное после февраля 1966 г. срочное совещание военно-политического блока СЕНТО, совещание тринадцати американских послов в ближневосточных странах, активизация американского и британского военно-морского присутствия в портах Бейрута и Хайфы, по соседству с Сирийской республикой, — все это, с советских позиций, имело целью дестабилизацию ситуации вокруг Сирии. Поощрение Сирией деятельности палестинских боевиков, которые с иорданской территории совершали подрывные акты против Израиля, вызывало обострение отношений между двумя странами. Советское правительство усматривало в этом очередные попытки Запада заставить Иорданию вмешаться во внутренние дела Сирии и в специальном заявлении предостерегало короля Хусейна от следования такой политике{488}.

Военные столкновения на сирийско-израильской границе, ответственность за которые, по крайней мере в публичном пространстве, возлагалась исключительно на Израиль, беспокоили Москву из-за возможности повторения 1956 г. теперь уже в варианте сговора Израиля и США в целях свержения сирийского режима. Обвинения Израиля в концентрации войск на сирийской границе для нанесения удара по арабской стране повторялись в целом ряде советских заявлений на протяжении этого периода. Так, в заявлении советского правительства, которое 25 мая 1966 г. было передано израильскому послу К. Кацу, а затем продублировано 28 мая в виде заявления ТАСС, говорилось, что «Советское правительство располагает сведениями о концентрации в настоящее время израильских войск на границах с арабскими странами. Эта концентрация приобретает опасный характер в связи с тем, что она осуществляется одновременно с ведущейся в Израиле враждебной кампанией против Сирии»{489}. Советская сторона подчеркивала недопустимость угроз применения военных мер против Сирии, которые она усматривала в выступлениях израильских руководителей, и указывала, что такие действия являются нарушением Декларации о недопустимости вмешательства во внутренние дела государств, принятой на XX сессии ГА ООН. В то же время и сирийцев предостерегали от необдуманных действий в отношении Израиля, которые могут привести к широкомасштабному военному конфликту на Арабском Востоке{490}.

Такая концентрация внимания на Сирии, не свойственная предыдущим этапам советско-арабских отношений, объяснялась, видимо, и переосмыслением чрезмерного «египтоцентризма», присущего политике времен Н.С. Хрущева. В Египте происходил процесс размежевания политических сил, появлялись, как писал Хейкал, американское и русское «лобби»{491}, в окружении Насера все отчетливее звучали голоса тех, кто подталкивал его к преодолению разногласий с США. Египетский посол в Вашингтоне М. Камель утверждал в июне 1966 г., что он сильно рисковал своей карьерой, когда, будучи в Каире, приложил немало усилий, чтобы убедить Насера и других египетских руководителей в необходимости ясно дать понять США, что правительство ОАР стремится к улучшению отношений. Он передал в Госдепартамент мнение Насера, что, проводя умеренную конструктивную политику, избегая тесной ассоциации с СССР и коммунистами, соблюдая американские нефтяные интересы и заморозив вопрос с Израилем, Египет удовлетворил требования США и может рассчитывать на налаживание отношений{492}.

Не вызывает сомнений, что советское руководство было осведомлено о проамериканских настроениях в окружении Насера. И хотя военно-стратегическое сотрудничество с Египтом развивалось по нарастающей, советское руководство было заинтересовано в создании дополнительного военного плацдарма в Сирии, который обеспечивал бы советское военное присутствие, сравнимое с Египтом{493}.

В русле стратегии удержания Насера в поле советского влияния выстраивалось и видение военно-политической ситуации в регионе. Советские представители предупреждали египетских дипломатов, что в связи с выходом Франции из военной структуры НАТО[79] в Соединенных Штатах повысится заинтересованность в создании новых военных баз на южном побережье Средиземного моря. Получаемая советской стороной информация якобы давала основания полагать, что Египет, как и Сирия, могут оказаться под прицелом американских ракет, размещенных на территориях соседних арабских стран — Марокко, Туниса, Ливии. В этой