Гай Марий. Меч Рима - Антон Викторович Короленков

бежать, бросив меч, и закричал: «Я не могу убить Гая Мария!» После этого жители и старейшины Минтурн, то ли увидев в происшедшем знамение, то ли устыдившись и вспомнив, что хотят лишить жизни человека, спасшего Италию, раскаялись в первоначальном своем намерении и решили помочь ему[462].

Затем «все должностные лица вместе вошли к Марию и, окружив его, отвели к морю. […] Дорогу к морю преграждала посвященная Марике роща, которую там чтили как святыню и заботились, чтобы ничто внесенное в нее не выносилось обратно. Чтобы обойти ее кругом, нужно было потратить много времени, и тогда один из старейших провожатых вскричал, что ни одна дорога не заповедна, если по ней идет к спасению Марий, первым взял на плечи часть поклажи, которую несли на корабль, и прошел через рощу. Добрая воля спутников помогла быстро собрать все необходимое, некий Белей предоставил Марию судно, а потом, изобразив все эти события на картине, посвятил ее в храм»[463] (Plut. Mar. 39–40).

А вот как описал эти события их современник Цицерон: «Разве жители Минтурн не снискали навек добрую славу тем, что спасли Мария от меча гражданской войны и нечестивых рук, дали кров и отдых ему, измученному голодом, усталостью и бурями, снарядили в дорогу, предоставили корабль и его, когда он покидал землю, которую он спас, провожали с молитвами, напутствиями и слезами?» (Plane. 26).

Здесь, как видим, нет ни слова про раба-кимвра (также см. Cie. Pis. 43; Sest. 50)[464], хотя в таком пафосном тексте этот сюжет смотрелся бы очень уместно. Скорее всего, в рассказе о несостоявшемся убийстве Мария перед нами отголосок народной легенды[465]. Вероятно, старейшины Минтурн просто не решились проливать кровь человека, считавшегося спасителем Италии, особенно учитывая юридическую спорность решения, обрекавшего его на смерть[466]. Увидев испачканного болотной грязью полуголого Мария, они предпочли с честью проводить его, чем и снискали похвалу других италийцев, о которой говорит Цицерон.

Некий Белей предоставил Марию судно, на котором тот добрался до Энарии, «где нашел Грания и остальных друзей, с которыми отплыл в Африку». Чтобы добыть воду, Марий и его спутники пристали к берегу в окрестностях Эрика (северо-запад Сицилии), где находился знаменитый храм Венеры (а в финикийские времена Астарты)[467]. Но воины квестора, чья резиденция находилась в соседнем Лилибее[468], едва не захватили Мария и убили 16 человек, посланных им за водой. Марий поскорее отчалил и переправился на остров Менинг, где узнал, что его сын спасся вместе с Цетегом, одним из тех, кто был объявлен врагом вместе с ним (App. BC. I. 80. 369), «и теперь держит путь к Гиемпсалу, царю нумидийцев, просить у него помощи». Тогда Марий отправился в окрестности разрушенного Карфагена. В Африке он мог рассчитывать на поддержку своих ветеранов, получивших здесь участки по аграрному закону Сатурнина 103 г., а также от гетулов, многим из которых Марий также делал в свое время земельные пожалования[469]. Плутарх пишет, будто арпинат надеялся, что ее наместник Публий Секстилий хотя бы из сочувствия поможет ему[470]. Однако тот повелел ему через вестника не высаживаться в Африке, угрожая в противном случае поступить с ним как с врагом римского государства (Plut. Mar. 40. 1–6). Но, веля Марию покинуть провинцию, Секстилий тем самым показывал, что отнюдь не спешит выполнять приказ из Рима. Правда, объявление Мария врагом не предполагало de jure обязательного его убийства, формально это считалось только желательным[471]. К тому же Секстилий, вероятно, знал, что решение о расправе с Марием одобряется в Риме далеко не всеми. Однако для самого полководца это было слабым утешением и дало Плутарху повод для еще одной пафосной тирады: «Услышав это, Марий был так удручен и опечален, что не мог вымолвить ни слова и долго молчал, мрачно глядя на вестника.

Когда же тот спросил, что передать претору, Марий ответил с громким стоном: «Возвести ему, что ты видел, как изгнанник Марий сидит на развалинах Карфагена». Так в назидание наместнику он удачно сравнил участь этого города с превратностями своей судьбы» (Mar. 40. 8–9). Плутарху вторит Веллей Патеркул: «Марий, взирающий на Карфаген, и Карфаген при виде Мария могли бы служить друг другу утешением» (II. 19. 4. Пер. А. И. Немировского).

Так или иначе, но Марий решил не искушать судьбу и отплыл к границе между провинцией и Нумидией, но сходить на берег не стал (Арр. ВС. I. 62. 279) — по крайней мере жить на суше. Сюда стали стекаться его соратники — Корнелий Цетег, Квинт (?) Граний, Публий Альбинован, Марк Леторий (App. ВС. I. 62. 279–280), а через какое-то время приехал и сын полководца, прежде укрывавшийся при дворе нумидийского царя Гиемпсала. Тот задерживал Мария-младшего и его спутников при себе, и тот вырвался к отцу, если верить Плутарху, лишь с помощью одной из царских наложниц, влюбившейся в него. «После первых приветствий оба пошли вдоль моря и увидели дерущихся скорпионов[472], и Марию это показалось дурным предзнаменованием. Тотчас же взойдя на рыбачье судно, они переправились на Керкину, остров, лежащий вблизи материка[473], и едва успели отчалить, как увидели всадников, посланных царем вдогонку и явившихся на то место, с которого они только что отплыли. Так Марий избег еще одной опасности, ничуть не меньшей, чем все прочие» (Plut. Mar. 40. 10–14; App. ВС. I. 62. 280). Возможно, конечно, эта театральная подробность вымышлена Плутархом или его информаторами для драматизации рассказа, но одно очевидно: Марий и его спутники покинули Африку и стали выжидать изменения ситуации на Керкине.

Возвращение

Между тем в Риме произошло немало важных событий. Сулла вывел войска из Города и провел выборы. Политический класс, не простивший ему пережитого унижения, выразил свое недовольство: кандидатов Суллы провалили, консулами же стали недружественные ему Луций Корнелий Цинна и Гней Октавий. Осмелевшие сторонники Мария и его соратников из зажиточных слоев, в том числе женщины, начали добиваться их возвращения. Для удержания контроля над ситуацией в свое отсутствие Сулла провел решение о передаче своему коллеге Помпею Руфу армии проконсула Помпея Страбона, разгромившего италийских повстанцев в Пицене. Он словно забыл, чем кончилась попытка отнять легионы у него самого. В итоге Помпей Руф по приезде в лагерь Помпея Страбона был убит воинами последнего, которых вполне устраивал их собственный полководец. Помпей Страбон для виду пожурил солдат и… вновь вступил в командование. Наказывать его ни Сулла, ни тем