Лесной Дозор 3 - Александр Вольт

Потом я присел рядом с раненым. Жгут на бедре у старшего держал крепко, кровь под ним больше не хлестала. Второй эльф дышал часто и мелко, губы у парня посерели. Если лекари эльфийские хоть какой магией обладают, то, может быть, и удастся им своих на ноги поставить.

Ну… или хотя бы на одну ногу.

А вот с тушей тоже предстояло решать до темноты. Такую заразу оставлять на тракте нельзя, набежит мелкое зверье, налижется крови, и покатится хворь по лесу кругами.

Жечь, и жечь основательно, а сушняка на такой костер придется собирать полдня. Заодно я отметил себе отправить Мишу, как воротится, по знакомым с наказом для всего схода. Пусть держатся подальше от всякого, кто ведет себя не по уму, и несут мне вести о каждом странном звере.

Обещал я Лешраку лес беречь, и собирался это делать даже без данного ему слова.

— Как думаешь, они выживут? — обратился я к Бу.

Камень молчал.

Затем его корпус едва заметно повернулся в мою сторону и качнулся.

Влево. Вправо. Влево. Вправо.

* * *

Доска летела над укатанным снегом, рассекая морозный воздух. Встречный ветер обжигал покрасневшие щеки, забивался под капюшон и выхолаживал все собравшееся под одеждой тепло. Эльфийка дышала через раз от потоков воздуха, ощущая, как внутри разрастается паника.

Лишь бы успеть. Она должна. Обязана.

Счет времени Наира вела с той секунды, когда Егор затянул жгут. Дозорных учили простой арифметике. Полтора часа на морозе, и перетянутая нога умирает вместе с хозяином. Часть этого срока уже съела схватка, часть съедала дорога, а обратный путь с санитарами обещал сожрать вдвое больше. В остатке выходило до обидного мало.

Рядом с эльфийкой, едва не задевая борт летящей машины могучим плечом, несся медведь. Огромная бурая туша стелилась над сугробами, выбрасывая вперед когтистые лапы. С широкой морды шатуна срывались густые клубы пара, жесткая шерсть покрылась инеем, но зверь не отставал ни на шаг.

Десять минут назад она держала эту тушу на прицеле и была готова стрелять, напрочь забыв, что уже сталкивалась с ним у Каменных Падей. Поди разбери этих медведей, ведь все одинаковые на морду.

Речи зверя она понимать не умела, этот дар во всем лесу по неведомой причине достался человеку. Но ясно было одно: Егор попросил медведя по глупой кличке Миша сберечь остроухую девицу, и зверь ломился сквозь морозный вечер, выкладываясь до последней жилы.

Дорога вильнула, сосновый бор расступился, и впереди показались гигантские стволы вековых дубов, отмечающие границу эльфийской резервации. Наира сбросила скорость, выпрямилась на доске и направила гравиборд в сторону широкой просеки, ведущей к нижним ярусам поселения.

Дозорная не была дома три долгих года. Все это время она провела в бетонной коробке у Разлома, дышала запахом пороха и оружейной смазки, смотрела на черный туман и получала редкие, сухие сводки от начальства. В ее памяти резервация оставалась местом строгим, но чистым. Местом, где пахло хвоей, свежим хлебом, и где по вечерам из подвесных домов доносилась тихая музыка.

Дом остался в памяти теплым и незыблемым, вроде старой фотокарточки на стене.

То, что открылось ее глазам сейчас, заставило эльфийку покачнуться на доске и судорожно сглотнуть подступивший к горлу тошнотворный ком, едва не рухнув с доски.

Нижние уровни поселения, раскинувшиеся между исполинских корней, напоминали картины из мрачных хроник о древних поверьях. Плотный, удушливый смог висел над землей, перекрывая свет заходящего солнца. В нос Наире ударил едкий, до слез щиплющий слизистую запах жженой полыни, горьких кореньев и тлеющей смолы. Этот смрад смешивался с тяжелым духом немытых тел и застоявшегося пота.

Сотни эльфов из низших каст ютились прямо на промерзшей земле, под натянутыми брезентовыми навесами и шалашами из лапника. Наира сбросила скорость до пешего шага, ведя доску по дороге, вдоль которой лежали ряды больных. Горло ее перехватило жестким спазмом. Повсюду раздавался надрывный, лающий кашель, переходящий во влажные хрипы. Девушка видела впалые щеки, заострившиеся носы и лихорадочный блеск в глазах соплеменников. Многие просто лежали на брошенных шкурах, укутавшись в старые одеяла, и мелко дрожали, пытаясь согреться у чадящих жаровен.

Между рядами больных торопливо сновали фигуры в длинных кожаных фартуках. Лица лекарей закрывали плотные тканевые маски, пропитанные уксусными настоями, а на глаза были надеты стеклянные очки. Они разносили дымящиеся котелки и сыпали в жаровни новые порции едких трав.

Чуть поодаль, у подножия древнего каменного святилища, собралась толпа в белых холщовых рясах. Жрецы стояли на коленях в грязном снегу, раскачивались из стороны в сторону и тянули низкую, горловую песню. Звуки древних молитв, обращенных к давно забытым лесным богам, сливались со стонами больных в уродливую какофонию, от которого у Наиры сжалось сердце.

Она не знала. Три года она несла службу, свято веря, что защищает свой народ от внешней угрозы, пока ее народ погибал от неведомой хвори.

Нет… она знала, что с осени на зиму на Резервацию приходила хворь, и обычно она носила локальный характер. Ну десяток. Ну два десятка. Ну полсотни заболевших, из которых один-два могли умереть, и неизвестно, то ли от старости, то ли от других болезней вкупе.

Подняв голову и посмотрев туда, сквозь висевший над нижними крышами смог, высоко среди крон Наира увидела свет в окнах. На секунду ей показалось, что она даже услышала женский звонкий хохот, хотя это воображение могло просто дорисовать детали.

Высшие касты, сидящие в теплых домах на верхних ярусах, надежно отгородились от этой беды, спуская вниз лишь жалкие крохи лекарств и приказы соблюдать карантин. Губы эльфийки задрожали. Пальцы с силой сжались в кулак.

В голове невольно всплыли слова советника Даздраила: «будешь жить в шелках».

Кому нужны шелка, когда снизу происходит ТАКОЕ?

Наира направила доску к самому крупному зданию на нижнем ярусе. Широкий бревенчатый сруб, вросший в основание гигантского дуба, служил главным лазаретом для голытьбы. Из узких окон валил пар, а деревянные ступени крыльца обледенели.

Эльфийка спрыгнула с гравиборда. Следом, тяжело дыша, подоспел Миша. Шатун остановился у подножия крыльца, шумно втянул носом пропахший болезнью воздух и недовольно мотнул башкой.

Зверь глухо заворчал, длинно и с явным неудовольствием. Наира повернулась к нему, сожалея и одновременно завидуя Егору, что ничегошеньки из звериного наречия не понимает. Для нее ворчание так и осталось ворчанием.

— Скверно тут у вас пахнет, девица, — пробасил зверь, переступая массивными лапами. — Смертушкой тянет, ажник в носу свербит. Я туточки