Я еще бог. Книга #41 - Сириус Дрейк

Маша сжала мой локоть, Света прибавила шагу, мы двинулись по мокрым ступеням встречать своих.

— Лора, набери КИИМ, — сказал я на ходу, когда до ворот оставалось всего ничего. — Приемную директора.

В ухе зашуршали помехи, а следом появилось соединение. Ответившего я узнал с первого слова. Голос был торопливый и слегка запыхавшийся.

— Приемная директора, Звездочет у аппарата. Слушаю вас.

— Алефтин Генрихович, это Кузнецов.

— Миша! — на заднем плане что-то грохнуло, судя по звуку, стул. — Живой! А мы тут, понимаешь, сводки читаем, и в каждой второй твоя фамилия. Я уже прикидывал, звонить тебе или ты занят спасением очередного полушария.

— Полушария кончились, и я взял выходной. Как институт?

— Стоим, — он выдохнул в трубку. — Стену со стороны Зоны заложили начерно, тенты натянули, занятия у старших идут прямо в столовой. Кормят усиленно, так что посещаемость лучшая за всю историю КИИМа.

— А как Алексей Максимович?

— О, тут новости хорошие! Пришел в себя утром. Открыл глаза, оглядел палату и первым делом потребовал у лекарей сводку по институту. Вторым делом кофе.

— Он рядом? Дайте мне его.

— Секунду, он у нас в соседнем кабинете… — Звездочет запнулся. — В смысле, в палате. Он ее уже называет кабинетом, велел перенести туда стол и два кресла для посетителей.

Зашуршало, стукнула дверь, донеслись приглушенные голоса, потом трубку передали, и из нее пробился гулкий, чуть осевший бас.

— Кузнецов. Живой, стало быть.

— Живой, Алексей Максимович. Это у вас, я слышал, дела поинтереснее моих.

— Дела у меня скучнейшие. Лежу, пью бульон, слушаю лекции о пользе покоя, рассматриваю скучнейшую настенную живопись. Рука вот новая растет, чешется, зараза, спасу нет. Лекари говорят, к весне буду как новый. Врут, конечно, но врут с душой.

По голосу слышно, что говорит он через усилие, но узнать манеру Горького можно было безошибочно. Тот же бас, то же оканье, та же насмешка в каждом втором слове. Такого в койку надолго не уложишь. Как вырастит рука, точно переберется обратно в свой кабинет. Или даже раньше.

— Алексей Максимович, у меня к вам дело. Просить неловко, но больше не у кого.

— Ну вот, а я думал, ты о здоровье справиться звонишь… — он хмыкнул. — Излагай, студент.

— На Сахалине тысячи людей остались без крова. Северные кварталы легли под обломками, люди сидят по казармам, а зима в самом разгаре. Мы строим, морозы кусаются.

Директор взял паузу. Где-то что-то звенело.

— И ты вспомнил про мои общежития, — догадался Горький.

— Вспомнил. Все равно многих студентов вы отправили по домам, а оставили только сильнейших для защиты института. Половина корпусов стоят полупустые. Плюс Широково: после Прорыва в городе полно брошенного жилья, у многих аристократов там дома и квартиры, которые годами пустуют под замком. Я прошу принять часть моих людей. Временно, до весны. Расходы Сахалин берет на себя, продовольствие привезем свое, рабочие руки тоже. Строители, кузнецы, лекари, все при деле, дармоедов не пришлю.

Горький недолго молчал.

— Общежития дам, — пробасил он. — Три корпуса из пяти и вправду пустые, чего им простаивать? Отопление там на кристаллах, запасами мы не обижены, Прорыв их задел, но только немного потрепал. По городу сложнее, чужое жилье я раздавать не властен, но с администрацией Широково поговорю сегодня же, а с аристократами через Ржевскую, у нее на них какая-то своя управа, я в подробности не лезу. Кто заартачится, тому напомню, чьи маги вытаскивали их добро из-под монстров.

— Спасибо, Алексей Максимович.

— Погоди со спасибо, — в басе прорезалась знакомая хитринка. — У меня встречное условие. Пришлешь с людьми пару своих строителей потолковее. Стену мне заложили начерно, а я хочу набело, и чтобы в этот раз она держала не только ветер.

— Пришлю Ковальского с бригадой. Он вам такую стену возведет, что монстры будут приходить фотографироваться.

— Вот и сговорились, — Горький гулко хохотнул, и смех тут же перешел в кашель. В глубине палаты немедленно зазвучал строгий женский голос, и директор понизил тон. — Все, Кузнецов, меня тут лечат насильно. Присылай списки, размещение начнем с завтрашнего утра. Твоего Ковальского тоже примем как родного. И вот еще что. Людям своим передай: КИИМ принимал всех без разбору всю свою славную историю, примет и теперь. Пусть едут спокойно!

Мы попрощались, и связь пропала.

Я выдохнул. Двенадцать тысяч минус те, кого примет Широково. Цифра на листе Эля только что стала заметно легче, а вместе с ней и ноша на моих плечах. Надеюсь, гусь тоже будет доволен.

— Записала оба пункта, списки подготовлю к утру, — отрапортовала Лора. — А теперь бегом. Маша обещала десять минут, семь из них ты уже проговорил!

Глава 18

Грустные моменты

Сахалин.

Портальная площадка.

У портала было людно. Фонари мотались под напором ветра, по утоптанному снегу ползли длинные тени, от полевой кухни тянуло гречкой с тушенкой и печным дымком. Над площадкой висел гомон: расспросы вперемешку со смехом, звяканье мисок, чей-то хриплый хохот.

Мы пробирались через толчею втроем с Машей и Светой, на каждом шагу нас останавливали, тискали и наперебой вываливали новости. Я пожимал руки и держал в голове одну простую мысль. Эту команду мне доверили правители доброй половины мира. Римляне, бойцы Халифата, царевны с наследником, мои домашние. Разные школы, разные языки, разные взгляды на войну. И эта сборная не просто выстояла против божества, она разобрала его дворец до основания и вернулась домой. Лучшего отчета ни один король не потребует.

Первым меня перехватил Валера. Великан возвышался над раздачей с дымящейся миской в руке.

— Явился! — миска перекочевала к Святославу, а меня сгребли в объятия, от которых хрустнула спина. — А мы там без тебя доделали кое-какие мелочи. Дворец, правда, немного осыпался.

— В сводках писали, что от него остался котлован.

— Клевета, — Валера забрал миски обратно. — Подвал уцелел. Наполовину.

Святослав коротко обнял меня следом. Держался он спокойно, только у глаз добавилось усталых складок.

— Хорошо дома, — он оглянулся на огни поместья. — Отосплюсь, и можно на стройку. Я видел сводку Эля, там каждая пара рук на счету.

— Сначала выходной. Это приказ.

— Есть выходной, — спорить он не стал.

У котла Маруся хмурилась над тетрадкой с карандашом за ухом.

— Адриан, голубчик, — карандаш перекочевал из-за уха и постучал по списку. — Числишься ты у меня один, а поужинало тебя четверо.

— Копии тоже проголодались, — римлянин развел руками. — Они у меня полноценные, со всеми потребностями.

— Вот пусть полноценно и помогают с посудой.

Три одинаковых мага переглянулись, вздохнули в один голос и потянулись к тазу с мисками.