Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

суженное и даже не обычное состояние сознания (бытовое), а расширенное. Живопись обязательно служит целям расширения сознания – наряду с другими искусствами и культурой в целом. Живопись тестирует определенные слои общества на предмет расширенного сознания: видит ли человек за чертой карандаша изображение, за цветными пятнами свет от предметов, а за композицией видение. А «люди с хорошим вкусом» – по понятиям Д. Дидро, – видят на картине даже причины того, почему виде́ние, допустим, не состоялось – при всех усилиях художника.

Картина – это не просто иллюзорный «вид», но вид с виде́нием. Так, «Переход Суворова через Альпы» представляет собой зримое виде́ние Сурикова; в реальности подобная ситуация невозможна: слишком крутые скалы, слишком много безалаберности. Это видение не имеет практически никакого отношения к реальной жути перевода армии через снежные вершины гор: художник изобразил, во-первых, штабное ви́дение военной операции (по карте) и, во-вторых, виде́ние на основании уже свершившейся победы: триумф, веселье на пиру победителей. Армия еще не перешла через горы, но художник-то знает итог. На картине Сурикова изображены два видения в одном изображении. В другом примере: на картине Серова шагающий Петр Первый превращает зрителя в очевидца: вид доведен до виде́ния. В обеих картинах зритель при расширенном состоянии сознания визионерствует: то он зритель, то очевидец. Картина тестирует зрителя на способность к визионерству, тренирует его менталитет, и при развитом менталитете зритель сам дает оценку картине именно с точки зрения ее убедительности в способности приводить зрителя к интеллектуальному визионерству.

Картина кроме иллюзорности вида и визионерства видения предполагает связующий элемент между вещью и видением, которым выступает рама. Рама не есть окантовка материи холста, интерьерный декор картины; рама есть способ вырезания из окружающего пространства особого пространства «игры-приключения» [Костецкий, 2020]. Рама есть сигнал того, что пространство внутри рамы не принадлежит окружающему пространству; оно принадлежит иллюзии созерцания. Рама активна: она требует внимания к иллюзии созерцания, настраивает на событие-приключение точно так же, как это делают «сакральные» пространства других типов: кафедра, сцена, ринг, стадион, цирк, трибуна, операционная, тюрьма, спальня, кухня, кладбище. Все профильные социальные пространства «пассионарны» в определенном отношении: тем более это касается рамы в искусстве живописи.

3.2. Предмет теории композиции в живописи – изображение.

Понятие «изображение» по отношению к живописи не совпадает с обыденным значением этого слова. Например, циферблат часов изображает время, не имея к живописи никакого отношения. Воинский мундир тоже изображает принадлежность к военному сословию. Фотография человека тоже изображает человека, причем безотносительно живописи. Понятно, что можно обнаружить много разных видов «изображения»: символических, натурных, ролевых, схематичных, условных, наглядных. Понятие «изображение» в искусстве имеет свою специфику, несводимую ко всем прочим «изображениям».

Искусствоведы часто не обращают внимания на парадоксальность «изображения», которая состоит, например, в том, что фотография человека не является его изображением. Фотография есть отображение, отражение как оптический эффект, точно такой же, как наглядная тень профиля человека на белой стене. Конечно, и фотографию, и тень-силуэт можно довести до художественности, если они будут что-то изображать помимо признаков узнаваемости. Человека, ничего из себя или собой не изображающего, невозможно изобразить: возможно только обозначение в натуральных единицах маркировки типа «нос его», «рот его», «фигура его», – значит, «это он». Обозначение имеет отношение к письменности, а не к искусству. Фотография человека отображает его, но не изображает. Для изображения требуется избирательность.

Понятие «изображение» в искусстве появляется задолго до феномена живописи. Изобразительной силой обладает музыка: тембр, мажор, минор, динамика, страсть. Музыка беспредметна, но изобразительна. Изобразительной силой, едва ли не наибольшей, обладает художественная речь, причем в равной мере в отношении предметности и беспредметности. Изобразительной силой обладает танец, причем одновременно в отношениях предметности и беспредметности: грация поз пробуждает в душе танцоров и зрителей дух музыки. Своеобразна изобразительность в актерстве, на которой следует остановиться подробнее.

В театральной практике есть этюды, в которых актер изображает вещи: пыхтящий самовар, старый ботинок, лопнувший воздушный шарик. Актер собой изображает не себя. Но, изображая не себя, актер тем самым изображает себя: как профессионала, как личность, как художника.

Актер, изображающий вещь, не перестает быть собой; более того, он не скрывает того, что это игра, его игра. В этой ситуации ошибочно видеть «семиозис», «символизм», «семиотические «структуры», «символические формы». Человек-в-роли не есть знак персонажа – точно так же, как человек на должности не есть знак должности или должностных обязанностей. В математике подобная ситуация называется «подстановкой», «суппозицией». Например, в выражении х:3=3 равенство 9=х означает, что х «в роли» 9. При этом ни 9 не является знаком х, не х не является знаком 9. «Икс» графически знак, но в действительности это число, хотя и неизвестное до поры до времени. «Икс» изображает собой не известное до поры до времени число 9. В свою очередь, цифра «девять» в данном уравнении изображает собой не себя красивую, а число «трижды три».

В актерской практике изобразительность означает, как и в математике, игру подстановок, а не перебор символов, хотя перебор подстановок сопровождается символическими обозначениями. Это совсем иной процесс, чем семиозис, и его уместно обозначить специальным термином «артистизм». Попутно можно заметить, что в алгебре есть свой артистизм, равно как в артистизме есть своя алгебра с ее алгоритмами и комбинациями. Школьная шутка «что тяжелее: килограмм гвоздей или килограмм пуха?» апеллирует к аналогии (веса), и в этой апелляции есть свой остроумный артистизм. В математической записи знак «равно» означает, как правило, не тавтологию, а аналогию. Аналогия сближает искусство и математику, поскольку в ней есть сравнение, приравнивание одного другому, выражение одного через другое. Чего нет в аналогии, так это связки означаемое-означающее, нет обозначений. Так, дым может служить знаком огня, но не может быть его аналогом. Напротив, Александр Македонский может быть аналогом героя, равно как герой может быть аналогом Александра Македонского, но не знаком его. Как научная дисциплина, семиотика на сегодняшний день далека от своей теоретической ясности, поэтому не способна выполнять методологическую роль в искусстве.

По отношению к живописи «изображение» в его концептуальном значении соответствует артистизму и безразлично к символизму как совершенно служебному явлению. Соответственно, композиция в живописи, направленная на изобразительность, будет строиться из «артистизмов», а не из символов. «Артистизм», в отличие от «артистичности», можно понимать как элемент изобразительного поля картины, который своим видом что-то изображает в целях создания общего изображения. Есть символы, есть артистизмы. Если изобразительное поле картины не содержит артистизмов, картина будет не артистичной и, тем самым, не будет содержать изображения в художественном отношении, превращаясь