Экстатичность культуры и проблемы эстетики - Виктор Валентинович Костецкий

По своей онтологии красота есть реальность, но фантомная. Эту мысль образно можно выразить через философию Платона: красивая вещь – это окно в «мир красоты» – в «мир идей». Это не «окно в мир», не «окно в природу». По Платону, есть такие неказистые вещи, через которые видна Красота сама по себе. Нет в таких вещах ни богатства, ни блеска, ни яркости, ни масштаба, ни украшательств, – вроде ничего нет, – но через них вдруг открывается красота во всех своих коннотациях. В таком случае красота приписывается, отождествляется с той вещью, через которую она видна. Этнографы называют такие ментальные процессы «партиципацией»; так возникают фетиши. При расширенном сознании человек переживает фантом красоты феноменологически: сердце наполняется радостью, дышится свободно, плечи расправляются, голова держится выше, невзгоды уходят за пределы сознания, появляется желание творить добро даже незнакомым людям. У вещей вдруг появляется «свое лицо» и окружающий мир наполняется взглядами. Это выглядит так, будто вещи выставляют себя напоказ, жаждут быть увиденными со своей «лучшей стороны», подставляют себя взгляду, так что все видят всех, от чего возникает взаимная радость – как у близких людей после долгой разлуки. Красота не в пропорциях, не в телесности вообще; это фантом реальности, доступный человеку феноменологически при расширении сознания. Лучшая картина та, которая сама расширяет сознание, приводя феноменологию восприятия к фантому красоты.

3.5. Пропорция как художественное явление

Латинский термин «пропорция» традиционно воспринимается через призму среднешкольного образования, то есть a: b=c: d. Пропорции могут иметь разный вид, например а: b=b: с. В искусстве особое значение имеет частный вид пропорции а: b=b:(а+b), именуемый правилом золотого сечения. Для компоновки изображения на плоскости школьного понимания пропорции достаточно, для теории композиции не достаточно.

Исторически пропорция является частным случаем аналогии; другим частным случаем аналогии является метафора. Пример: цветок растения так относится к его плоду, как ребенок к взрослому человеку. Отсюда «дети – цветы жизни». Мышление человека в первую очередь аналогично, и лишь во вторую очередь алгебраично, геометрично и метафорично. Зрительное восприятие не исключение: все, воспринимаемое на картине, чему-нибудь аналогично в реальном мире. Картина сама по себе есть не мимесис, как полагали древние, а аналогия. Поэтому любое изображение на картине аналогично реальности, порой совершенно не совпадающей с предметностью, причем в контексте хороших или плохих пропорций и метафор. Например, «обратная перспектива» наряду со своей геометрией аналогична пословице «большое видится на расстоянии»: чем далее, тем масштабнее. Аналогия «маленький предмет видно настолько плохо, насколько хорошо виден большой предмет» может графически изображаться не за счет глубины пространства, как при обратной перспективе, а за счет сдвижения по оси «х» как на обычных графиках и диаграммах. За видимой пропорцией всегда стоит аналогия, а из аналогии следует какая-либо метафора. Для живописи имеет значение тот, например, факт, что за любой геометрической фигурой стоит метафора. Не случайно Н. Н. Волков вводил понятие «образная геометрия» [Волков, 2014, с. 207]. Угол, овал, лента – в них есть алгебра с геометрией, но есть и метафоры типа «рубануть», «округлить речь», «начать сначала». Воспринимать пропорции вне их скрытых отношений к аналогиям и метафорам уместно только для черчения.

Если пропорцию понимать не абстрактно-математически, а как единое в трех лицах «пропорция-аналогия-метафора», то любая композиция будет сводиться к «пропорциям».

3.6. Концепт «хорошего вкуса»

Понятие пропорции в теории композиции теряет смысл без концепта хорошего вкуса. «Хороший вкус всегда уверен в себе; это означает, что по своей сути он всегда – точный вкус», – утверждал авторитетный специалист в области герменевтики Г.-Х. Гадамер [Гадамер, 1998, с.79]. По этому поводу надо заметить, что эта уверенность держится, во-первых, на объективных основаниях; во-вторых, на проницательности ума и взгляда художника.

Объективные основания хорошего вкуса восходят к феномену того «канона», из которого развилось понятие совести. В историческом плане это «эпоха рыцарства», которая неоднократно повторялась в истории человечества. В рыцарском менталитете честь дороже жизни, поэтому нет относительности норм типа «с одной стороны», «с другой стороны»; честь охраняется как сверх-норма, абсолютный догмат поведения. Честь понимается однозначно, так что по отношению к чести пересуды на тему «о вкусах не спорят» не уместны. Культура рыцарства рано или поздно, но обязательно приводит общество в свой «галантный век», в рамках которого возникает само понятие «хороший вкус». Как правило, это соответствуем максимальному расцвету дворцовой культуры. По мере распада сословия знати элементы рыцарского менталитета уходят в народ, где честь оборачивается совестью, а хороший вкус, претерпевая трансформации, принимает этнический образ «эстетического вкуса». В отличие от общечеловечности хорошего вкуса времен галантного общества, эстетический вкус этничен и, тем самым, относителен. Еще более относителен художественный вкус, который непосредственно не связан культурой ни с народом, ни с обществом знати, ни с галантным рыцарством. «Хороший вкус», «эстетический вкус», «художественный вкус» – это разные типы «вкуса» в пределах эстетического созерцания. Логика развития «художественного вкуса» идет в сторону, противоположную совести, достигая апогея в наглости. Наглость не оскорбление, а закономерная стадия развития художественного вкуса за пределами эстетического вкуса и хорошего вкуса.

Субъективные основания хорошего вкуса связаны с феноменом «проницательности взгляда», без которого придворного общества не бывает. Проницательность взгляда имеет свою логику, которую Г. Гегель представил в виде системы парных категорий: качество-количество, содержание-форма, единичное-общее, необходимое-случайное, сущность-явление и другие. Единство совести и категориального анализа позволяет личный вкус возводить к общечеловеческому. Не случайно Ф. Ницше восклицал: «Гегель – это вкус, причем европейский вкус!».

Хороший вкус, опираясь на каноны и логику, имеет свою методологию, ярчайшим примером которой является физиогномика. Вопрос о физиогномике в плане методологии науки поставил еще Ф. Бэкон со ссылкой на Аристотеля и Гиппократа. «Учение о союзе души и тела может быть разделено на две части, – писал он, – …Первая часть, т. е. описание того, что можно узнать о душе исходя из состояния тела и что – о теле, исходя из акциденций души, дала нам два вида науки о предсказаниях, один из которых известен благодаря исследованиям Аристотеля, другой – Гиппократа… они покоятся на достаточно прочном основании… первое из этих искусств – физиогномика… но если кто захочет в этой связи вспомнить и о хиромантии, то пусть знает, что это абсолютно несерьёзная и пустая вещь…» [Бэкон, 1977, с.242–243].

Смысл метода физиогномики в том, что знаток («гномон») по мельчайшим приметам