Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

почему-то испытывает пронзительный страх перед чисто выбритым и обаятельным Андреем Бабичевым: «У меня не хватает смелости. Он меня давит», «Я боюсь его. Он давит меня», «Вы меня подавили. Вы сели на меня». Про себя, боясь высказаться вслух, Кавалеров называет победителя Андрея Бабичева «идол», «Будда», «монумент». Быть может, он ощущает в Андрее Бабичеве опасность той безжалостной механистической силы власти, представителем которой тот является.

Сегодня опубликовано много документов о преступлениях большевиков в конце 1920-х – 1930-х годах, но по-прежнему самым выразительным документом той эпохи остаётся великое художественное исследование «Архипелаг ГУЛАГ» Александра Солженицына. Книга Солженицына, на мой взгляд, является не теряющим своей актуальности историческим комментарием к художественным произведениям советских писателей 1918–1956 годов (именно эти временные рамки указаны в книге).

Нашла ли в романе «Зависть» атмосфера времени, окрашенного, прежде всего, в цвета насилия? Заглянем в книгу. Вслушаемся, как ссорятся братья Бабичевы:

«Андрей: Против кого ты воюешь, негодяй? Убирайся отсюда! Я велю тебя арестова-а-а-а-ть!.. (Кавалерову) Вот, полюбуйтесь. Братец мой Иван. Какая сволочь!.. Его надо

расстрелять!» (С. 38).

Во время следующего объяснения Андрей Бабичев от словесных угроз переходит к действиям:

Андрей, швырнув Ивана милиционеру, приказывает:

– В ГПУ!

Иван, пишет далее Олеша, «находился под арестом десять дней… Его отпустили, пригрозив высылкой» (С. 85).

Вот ещё одна сцена в «Зависти». Приёмный сын Андрея Бабичева студент Володя Макаров говорит Андрею о его брате Иване: «Он хитрый, его не жалко». Свою невесту Валю, расстроенную ссорой отца с дядей, Володя утешает следующим образом:

– Напрасно весь вечер плакала. – Сойдёт с ума? Отправим на Канатчикову (т. е., в московский дом для умалишённых – И. П.) (С. 45).

То же самое юный Володя Макаров самоуверенно заявляет прямо в лицо отцу невесты: – Вас, Иван Петрович, надо посадить на Канатчикову дачу.

О Кавалерове, которого приютил в своём доме Андрей Бабичев, Макаров пишет приёмному отцу: «Да, ревную.

Выгоню его, морду набью». Он угрожает и приёмному отцу:

«…вдруг я приеду и окажется такое: твой Кавалеров – первый друг тебе, он тебе заменит меня… Тогда я убью тебя, Андрей Петрович. Честное слово. За измену нашим разговорам, планам. Понял?» (С. 67).

Так властно и агрессивно ведут себя победители, «новые люди», олицетворяющие в романе строителей коммунизма.

Однако персонажи-двойники, которые называют себя «бывшими», Иван Бабичев и Николай Кавалеров, защитники прекрасных старинных чувств, изъясняются с новыми хозяевами жизни подобным же образом:

Иван во время одной из встреч говорит брату: «Я погублю тебя, Андрей». Во время другой встречи он предрекает, угрожая брату убийством: «Вот подушка. Пули застревают в подушке. Подушкой задушим мы тебя…» (С. 107). Машина с нежным именем «Офелия», о которой мечтает Иван, это машина-убийца, машина-разрушительница. Само понятие «заговор» в задуманном Иваном Бабичевым «заговоре чувств» также взято из политического лексикона тех мрачных лет, когда настоящие и псевдо-заговоры раскрывались регулярно.

Уроки, которые преподносит Иван исполнителю заговора чувств Кавалерову, тоже из арсенала убийц: «Мы должны отомстить. И вы и я – нас многие тысячи – мы должны отомстить. Кавалеров, не всегда враги оказываются ветряными мельницами, – говорит он ему, – Иногда то, что хотелось бы принять за ветряную мельницу, – есть враг, завоеватель, несущий гибель и смерть. Ваш враг, Кавалеров, – настоящий враг… Убейте его. Почётно оставить о себе память, как о наёмном убийце века… Благословляю вас… и я тоже уничтожу своего врага» (С. 93–94).

Кавалеров, наделённый, по замыслу автора, тонкой душевной организацией, быстро усваивает методы объяснения Андрея с Иваном и саму науку мести Ивана за убитые ценности уходящего века. В письме к Андрею Бабичеву он заносится, иронизирует: «Быть может, Вы постараетесь, чтобы меня выслали или, может, посадите в сумасшедший дом? Вы всё можете. Вы – большой человек, член правительства. Вы сказали о своём брате, что его надо расстрелять» (С. 58).

А когда Андрей Бабичев после столь дерзкого и гадкого письма выставляет Кавалерова из своего дома, то он решает: «Теперь я убью вас, товарищ Бабичев» (С. 69). Столь же однозначно Кавалеров обещает Ивану накануне предстоящего футбольного матча: «Не прошла молодость! Нет! Слышите ли вы? Неправда! Я докажу вам… Завтра же – слышите ли? Завтра на футболе я убью вашего брата» (С. 114).

Взаимные угрозы изгнать и убить звучат в романе в адрес родных друг другу людей, эти угрозы стали внутрисемейным бытом. Андрей Бабичев думает о своём приёмном сыне: «Я выгоню его, если обманусь в нём, если он не новый, не совсем отличный от меня… Я выгоню его тогда…» (С. 96).

Весьма показательно, что эти рассуждения литературного персонажа Андрея Бабичева в сущности своей перекликаются с реальным фактом из семейной жизни Сталина, о котором в своих воспоминаниях рассказала Анна Ларина, вдова соратника Сталина Николая Бухарина. Бухарин говорил ей, что над детской кроваткой сына Сталина Васи он однажды увидел плакат: «Если ты окажешься трусом, я тебя уничтожу!».[281]

Сопоставив приведенные диалоги, выстроив их в единый ряд, мы видим, что персонажи романа разговаривают на одном языке – языке насилия. И этот язык равно присущ как новым людям, хозяевам жизни, так и героям, которые называют себя «бывшими». Это тем более примечательно, что в сюжетном пространстве романа не происходит никаких убийств и сцен насилия. Очевидно, присутствовало в атмосфере послереволюционного десятилетия то, что заставило писателя вложить в уста героев угрозы насильственной смерти, произносимые с обыденным постоянством и лёгкостью. Жестокий, безнравственный максимализм эпохи нашёл выражение в этих приметах времени в романе Олеши. Тогда главным методом решения всех политических и социальных проблем являлись репрессии. Они наполняли одних чувством безмерного превосходства над ближними, других – чувством беспомощности, зависимости, страха, также рядящегося в одежды агрессивных слов. Эти настроения и проникли на страницы «Зависти».

Таким образом, в чёткий замысел Олеши символически столкнуть в лице своих персонажей дряблый, безмускульный век уходящий с празднично сияющим, новым, молодым и агрессивным днём вторглось непрошенное настоящее, путающее авторские карты, ломающее чистоту замысла.

Задуманное противопоставление в романе не смогло состояться до конца еще и потому, что Николай Кавалеров – лучший и любимейший герой Юрия Олеши, которому (как Ивану Бабичеву) писатель отдаёт своё «волшебное зрение», наделяет обоих своим драгоценным метафорическим талантом. Кавалеров видит, как «голубой и розовый мир комнаты ходит кругом в перламутровом объективе пуговицы» (С. 26), как таинственен, ярок и стереоскопичен мир в уличных зеркалах, как в ярко освещенной солнцем комнате в синем тазу будет плясать окно, как девушка «будет мыться над тазом, сверкая как фазан, плескаться, перебирая клавиатуру воды» (С. 60). Иван не говорит, а «высекает свои