Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Литературовед Вадим Скуратовский обратил внимание на один из эпизодов в первой части романа, который, на его взгляд, имеет большое символическое значение. Работая над бумагами за письменным столом, Андрей Бабичев вдруг спрашивает Кавалерова, кто такая Иокаста.

То, что Андрей не знает древнего мифа о величайшей и трагической семейной путанице, когда сын (Эдип) убивает своего отца, становится мужем своей матери и накликает чуму на свой народ, символически проецируется на духовную слепоту Комиссара, строителя Нового мира.

Ответа Кавалерова Андрей Бабичев не слушает.

Олеша явно скорбит о том, что Комиссары и Поэты не узнали, не поняли, не услышали друг друга.

Статья написана в 1996 году.

Поиски тайнописи в главном романе Юрия Олеши

Роман Юрия Олеши «Зависть» (ж-л «Красная новь», Москва, 1927) вызвал шквал споров, дискуссий, разноголосицу мнений. Роман читали «здесь и там», в СССР и на западе. По обе стороны границ литературные критики включились в обсуждение. Если современные интерпретаторы «Зависти» ищут в ней по преимуществу эстетические и онтологические смыслы, то в конце 1920-х – начале 1930-х в советской России критики более всего задавались иными аспектами: «Где партия? Где профсоюзы? Где коллективистические начала в строительстве?..» (Н. Дольный. Какая нам не нужна критика. «Журнал для всех». 1928. № 1. Столб. 123–127); как быстро «перестраивается» мелкобуржуазный попутчик Олеша в пролетарского писателя, как преодолевает он в себе «кавалеровщину» (К. Зелинский, И. Бачелис, А. Селивановский, Е. Катерли и мн. другие).

Часто не умея разглядеть сложного диалектического единства противоположных начал в каждом из персонажей, советские критики разделились на тех, кто увидел в Андрее Бабичеве образец «нового человека», целеустремлённого борца за новый уклад жизни (М. Головин, Ю. Соболев, А. Луначарский, Ю. Р-р, Н. Н.), и тех, кто усмотрел в нём «дельца американской складки», колбасника, сухую однобокую личность, человека-«машину» (Я. Черняк, Н. Дольный, Т. Костров, Б. Ольховый и др.).

Роман «Зависть» появился в 1927-м юбилейном году, когда революции в России исполнилось десять лет. Главной причиной послереволюционной эмиграции русской интеллигенции, которая остро переживала разлуку с родиной, была жажда свободы, ненависть к большевикам, несущим России тоталитаризм и угнетение. Смысл эмиграции точно и остро сформулировал В. Набоков в статье «Юбилей», которая появилась в берлинской газете Милюкова «Руль» в 1927 году. В статье Набоков писал, что «изгнание – это цена свободы». Миновавшие «десять лет презрения» «не были ни заблуждением, ни случайностью». Набоков решительно отмёл всякие иллюзии и надежды на «перерождение» в России тоталитаризма в демократию. «Я презираю коммунистическую веру, – писал Набоков, – как идею низкого равенства, <… >, как нечто, глупо посягающее на моё свободное я, как поощрительницу невежества, тупости и самодовольства». «В эти дни, когда празднуется серый эсэсэрный юбилей, мы празднуем десять лет презрения, верности и свободы» (Цит. по кн.: Носик Б. Мир и дар Владимира Набокова. Первая русская биография. М.: Пенаты, 1995. С. 221–222).

Речь Набокова «Юбилей» была словно ответом на сетования героя «Зависти» Кавалерова (за которым стоял Олеша). Оба монолога – о жажде свободы личности, которая есть на Западе, но исчезла в Советской России: «В Европе одарённому человеку большой простор для достижения славы…», – размышляет вслух Кавалеров, обращаясь к Андрею Бабичеву, – У нас нет пути для индивидуального достижения успеха… В нашей стране дороги славы заграждены шлагбаумами… Мне, например, хочется спорить. Мне хочется показать силу своей личности. Я хочу своей собственной славы. У нас боятся уделить внимание человеку. Я хочу больше внимания. Я хотел бы родиться в маленьком французском городке… Но я не родился на Западе. Теперь мне сказали: не то, что твоя, – самая замечательная личность – ничто. И я постепенно начинаю привыкать к этой истине, против которой можно спорить…».

Заметим, такая перекличка мыслей Набокова и Олеши происходит через границы. Набоков в Берлине открыто говорит о неприязни к большевикам, к их «уродливой, тупой идейке, которая из людей делает муравьёв». Кавалеров (за которым стоит Олеша) в Москве также открыто говорит о том, что его большевик Бабичев подавляет («Он давит меня»). Кавалеров боится грозной силы, исходящей от Бабичева, не хочет быть лишь «человечком», в которого превратила его новая эпоха.

Этих перекличек не заметила русская эмиграция, которая приветствовала появление романа, однако, на мой взгляд, переоценила степень несвободы слова в то конкретно-историческое время, когда был написан и опубликован роман. Этим и объясняются поиски тайнописи в романе. Тогда были сделаны большевистским режимом только первые шаги в этом направлении.

Нина Берберова в автобиографической книге «Курсив мой» (изд. на англ. яз. в 1969 году, на рус. яз. в Германии в 1972 году) приводит полный текст анонимного письма «Писателям мира» от 10 июля 1927 года. В письме неизвестные авторы перечисляли список тех несвобод, которые тогда царили в России. Стоит его напомнить: 1) изъятие из библиотек работ философов не марксистского толка, а также детской дореволюционной литературы; 2) введение цензуры на всю печатную продукцию, вплоть до плакатов «Не курить» и визитных карточек; 3) необходимость специального разрешения властей, которое даётся лишь на два года, для появления частного или общественного издательства.

Это были ещё, по слову Ахматовой, вегетарианские времена. Очевидно, критерии цензуры были относительно нежёсткими, если возможны были тогда в печати не только роман «Зависть» и пьеса «Заговор чувств» Олеши, но и произведения Вс. Иванова, Зощенко, Пильняка, Бабеля, Платонова…

Достойна уважения, однако, провидческая интуиция Набокова. Ещё в 1926 году в Берлине он прочел в кружке русских эмигрантов, собиравшихся в доме Раисы Татариновой, доклад о советской литературе (для этого ему пришлось перечитать и Гладкова, и Серафимовича, и Эренбурга, и Сейфуллину…). На заседании разгорелся спор. Эмигранты хорошо знали тогда Зощенко, Пильняка, Бабеля. Набоков заявил, что «литературу большевики скоро зажмут, уже совсем скоро». Набокову не поверили. «Все кружковцы на него напали, били его фактами, – рассказывает в своей книге Борис Носик, – Но он верил своей интуиции и оказался прав» (Носик Б. Мир и дар Владимира Набокова. Первая русская биография. С. 210).

В эмигрантской западной печати первый отзыв о романе «Зависть» (чем гордилась и годы спустя) под псевдонимом Гулливер написала летом 1927 года в парижской газете «Возрождение» Нина Берберова.

В 1931 году в том же «Возрождении» (№ 2854) доброжелательную рецензию на роман молодого писателя написал Владислав Ходасевич. В анкете парижской «Новой газеты» от 1 апреля 1931 года «Самое лучшее произведение русской литературы последнего пятилетия» Ходасевич назвал «Жизнь Арсеньева», «Защиту Лужина» и «Зависть» Олеши.

На Ходасевича и Берберову «Зависть» произвела настолько «сильное литературное впечатление», что, узнав в 1929 году