Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

своей статье: какое место отводит «творческой индивидуальности, её самовыражению, свободному от тисков политической догмы» режим, «утверждающийся в конце двадцатых – тридцатых годов»? Однако как ни важна была эта тема, к ней нельзя свести содержание романа «Зависть» во всей его глубине. Олеша написал ещё о болезненной смене эпох и поколений, о вечном конфликте идеалистов, мечтателей и деятелей, практиков, о столкновении бескорыстной красоты и функциональной пользы…

После исповедальной речи на I съезде писателей литературное молчание Олеши на Западе объяснили тем, что писатель стал жертвой репрессий. В одном из интервью Владимир Набоков ошибочно предположил, что, наверное, Олеша погиб в лагере. Это обстоятельство, как и другие упоминания Набоковым Олеши в своей переписке, свидетельствуют, что этого писателя Набоков выделял среди других; может быть, ощущал свою литературную близость с ним (См. статью Джейн Грейсон «Двойной счёт: Набоков и Олеша». Grayson Jane, "Double Bill: Nabokov and Olesha". From Pushkin to Palisandriia. New York: St. Martin's, 1990. P. 181–200).

Роман Олеши поразил Набокова своим изобретательством (как и произведения Зощенко, Ильфа и Петрова). По мнению Набокова, автор «Зависти» и его коллеги нашли такой жанр, таких действующих лиц, особая безответственность которых позволяла им говорить всё, что угодно. Таким образом, Набоков не усмотрел в романе тайнопись. Он предположил лишь особую авторскую изощрённость, которая позволяла писателю безопасно сказать острое и запретное. Предположение, конечно, остроумное (оно относится, прежде всего, к Ивану Бабичеву и его двойнику Кавалерову), но едва ли верное. Олеше не было нужды в специальном изобретательстве подобных героев. Ведь Иван Бабичев и Кавалеров – духовные двойники самого Юрия Олеши. Писатель так же мечется в железных тисках эпохи, так же мучительно рефлексирует, как его герои. Сохранилось свидетельство самого писателя, что ему было «очень тяжело» писать автобиографический рассказ «Человеческий материал». В этом исповедальном рассказе Олеша признаётся: «Я хватаю в себе самого себя, хватаю за горло того меня, которому вдруг хочется повернуться и вытянуть руки к прошлому» (1929). В следующем году он говорит о своей борьбе с «тяготением к чистому искусству, в тяготении, изживаемом с трудом» («Стройка», 1930, № 3). В 1932 году Олеша публично исповедуется: «Я хочу перестроиться.

Конечно, мне очень противно, чрезвычайно противно быть интеллигентом. Вы не поверите, быть может, до чего это противно. Это слабость, от которой я хочу отказаться» («Рабочий и театр», 1932, № 2). Хотя приведённые слова Олеши о своём внутреннем состоянии относятся ко времени двух-пяти лет спустя после написания «Зависти», предпосылки к этому самоощущению, несомненно, возникли ещё в момент написания романа, о чём свидетельствует его текст.

Через два года после публикации «Зависти», в 1929 году, началась организованная литературно-критическая компания против Пильняка и Замятина, названная эмигрантскими критиками «делом Пильняка и Замятина». Поводом для неё послужил факт публикации в эмигрантских изданиях романа Замятина «Мы» и повести Пильняка «Красное дерево». Но это был лишь формальный повод. На самом деле это была первая в истории русской культуры масштабная акция не против отдельных литераторов или отдельных текстов, а против всей литературы и её независимого от идеологии и политического режима существования. Именно с эти «делом» был связан новый «климат» в литературе, была связана ликвидация литературно-художественных группировок и замена их единым Союзом писателей. 1929 год был годом принятия первого пятилетнего плана, годом начала коллективизации в деревне. Годом поражения Н. Бухарина и его соратников во внутрипартийной борьбе, высылкой Троцкого, «чисток» в партии, в Академии наук, Пушкинском доме, разгромом формальной школы в литературоведении, освобождением А. Луначарского от обязанностей наркома просвещения, сменой правления МХАТа, выработкой новой жёсткой политики специально по отношению к «попутчикам». Годом эпидемии покаяний писателей на страницах газет: Шкловский отрекался от формалистической «ереси», конструктивисты – от «ереси» конструктивизма, Андрей Белый – от антропософической «ереси». Пильняк каялся из-за того, что создал «криминальное» «Красное дерево»…

Вот тут, в новых условиях, и потребовалась от Олеши литературная мимикрия. Прежде чем впасть в литературное молчание, продолжать лишь журналистскую работу и подрабатывать рецензиями, в 1930 году Олеша сочиняет пьесу «Список благодеяний», героиня которой актриса Гончарова тайно ведёт тетрадь с двумя списками: списком благодеяний и списком преступлений советской власти. В 1932 году Олеша публикует рассказ «Кое-что из секретных записок попутчика Занда». В этих произведениях Олеши действительно возникает тема тайнописи.

В книге «Курсив мой» есть оценка последующего за «Завистью» творчества Олеши: «Мы стали жадно ждать дальнейших книг Олеши – на этом уровне их не оказалось…». Берберову и Ходасевича огорчило исчезновение «…того нового, что пришло (и ушло) в романе Олеши «Зависть».

Статья публикуется впервые.

Истолкование романа Ю. Олеши «Зависть» в советской критике конца 1920-х – 1930-х гг

Роман «Зависть» – самое глубокое, самое художественно-изощрённое произведение Юрия Карловича Олеши (ж-л «Красная новь», Москва, 1927). Форма и содержание романа «Зависть» поражали читателей и критиков такой же парадоксальной неожиданностью, как и первая дерзкая фраза романа: «Он поёт по утрам в клозете». Эта книга, отличавшаяся оригинальностью философско-символического замысла и стилистической новизной, рассказывала о противостоянии созерцателей богемного склада, защитников «старинных чувств» (жалости, гордости, ревности, любви…) деловым людям, «спецам», прагматикам, сторонникам социальной пользы, презирающим чувства, не способным переживать мир эстетически.

Мне посчастливилось работать с черновиками «Зависти», что дало возможность проследить, как постепенно выкристаллизовывалась структура романа, каким образом Олеша достигал сочетания чувственной выразительности со строгой логичностью, спрятанной в процессе письма в лирическо-ироническом потоке нетрадиционного «бессюжетного повествования». Писатель освобождался от банальных литературных ходов, стремясь, как он уточнил в 1929-м году, нарисовать «не столкновение людей, а столкновение идей».

Итог писательских поисков: две пары двойников. В каждой паре – немолодой зрелый человек и его юный духовный соратник. Одна пара воплощает ценности и пороки уходящей, угасающей эпохи, другая – разгорающейся, восходящей. На долю рыцарей и защитников личности, защитников «вечных ценностей» достаются химеры прекрасных и злых фантазий, «подпольные» мысли, красноречие в пивных, жалкие квартирные углы, черные лестницы, тупики, рыхлая похотливая вдова, победителям – масштабность планов, созидательная деятельность, стадионы, квартиры, полные солнца и воздуха, юная героиня – Вечная Женственность. Всё это в романе знаково и символично. Роман выстроен на классических оппозициях: личное – коллективное, прекрасное – безобразное, идеальное – материальное, рациональное – иррациональное, полезное – бесполезное, прозаическое – романтическое, старое – молодое, умирающее рождающееся. Дихотомичность замысла отчасти сформулировал сам Олеша: «…хотел противопоставить

Офелиям – просто колбасу, беспредметной романтике – конкретность». Стержень замысла, став, увы, более прямолинейным и плакатным, позднее был обнажён автором в пьесе «Заговор чувств», которая была драматургическим вариантом «Зависти», уступающим роману по мастерству и глубине. Пьеса была одобрена к