Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Хорошенькое начало!

Против всяких ожиданий именно эта криминальная фраза привела редактора в восторг. Он даже взвизгнул от удовольствия… Читка длилась до рассвета, и никто не проронил ни слова до самого конца… Главный редактор был в таком восторге, что вцепился в рукопись и ни за что не хотел её отдать, хотя Ключик умолял оставить её хотя бы на два дня, чтобы кое-где пошлифовать стиль. Редактор был неумолим и при свете утренней зари… умчался на своей машине, прижимая к груди драгоценную рукопись».[293]

Вскоре по воле Воронского уже готовые летние номера «Красной нови» были в типографии перевёрстаны и «Зависть» с немыслимой издательской скоростью появилась в июльском и августовском номерах 1927 года, чтобы поразить силой своего оригинального мастерства литературный мир, а Олешу в одночасье сделать знаменитостью.

Почему Воронский так спешил с публикацией повести Олеши? Причины этой спешки очень серьёзны.

В 1926 году, годом раньше, чем состоялось знакомство Воронского с Олешей, в пятом, майском, номере журнала «Новый мир» была опубликована «Повесть непогашенной луны» Бориса Пильняка с посвящением Воронскому. В «Повести непогашенной луны» – это было прозрачно для современников – рассказывалось о смерти Фрунзе. Разразился скандал. Номер конфисковали. Узнали, что Воронский (Пильняк читал ему повесть) одобрил её к публикации. Казалось, положение Воронского безнадёжно. Однако обошлось выговором, Воронского тогда не сняли с должности, возложив на него обязательство опубликовать в печати письмо с выражением «презрения» к Пильняку.[294]

Случилось то, о чём предупреждал Е. Замятин в своей статье «Я боюсь» в 1921 году. Он боялся за русскую словесность, которую большевики «с первых дней своего воцарения принялись придерживать и остороживать». Он боялся, что настоящей литературы не будет, пока в государстве будут опасаться «всякого еретического слова». «А если неизлечима эта болезнь, – писал Замятин, – я боюсь, что у русской литературы одно только будущее – её прошлое».

Большевики убоялись «еретического слова» писателя Пильняка. Воронский вынужден был подчиниться партийному давлению. В шестом номере «Нового мира» за 1926 год появилось его письмо, в котором он отмежевался от «Повести непогашенной луны». Своё покаянное письмо о «грубой ошибке» публикации произведения Пильняка печатает и редакция «Нового мира».

Однако покаяние помогло ненадолго. Уже в начале 1927 года развернулась кампания за снятие Воронского (который пригласил в своей журнал Вс. Иванова, М. Зощенко, К. Федина, Б. Пастернака, Л. Леонова и других даровитых авторов) с поста редактора «Красной нови» и за изменение направления журнала. Вот почему он спешил напечатать, не откладывая ни на миг, «Зависть» Олеши! И действительно, уже в ноябре того же 1927 года имя Воронского в качестве редактора исчезло из «Красной нови», в марте 1929 года он был исключен из партии, арестован и отправлен в ссылку в Липецк. Год спустя Воронскому разрешили вернуться из ссылки в Москву и даже восстановиться в партии, однако он уже не участвовал в современной литературной жизни, работал редактором отдела классической литературы в Гослитиздате. В 1935 году он был вновь исключен из партии, в 1937 году арестован и расстрелян.

Одновременно с травлей Воронского в бытность его редактором «Красной нови» заговорили и о необходимости вывода из «Нового мира» литературного критика и издателя Вячеслава Полонского. Именно Полонскому принадлежит лучшая статья о «Зависти» Олеши, опубликованная им в «Новом мире» в мае 1929 года. Через полтора года после публикации этой статьи Полонский был выведен из редакции «Нового мира» и исключён из партии по обвинению в троцкизме. В 1931 году Полонскому пришлось замаливать свои грехи, каяться в правооппортунистических взглядах, и даже ехать с творческим заданием на Урал, на строительство металлургического комбината. Результатом поездки стала восторженная книга «Магнитострой». В феврале 1932 года Полонский отправился на Магнитострой во второй раз, чтобы прочитать курс лекций для литературной группы «За Магнитострой литературы» при редакции газеты

«Магнитогорский рабочий», но скончался в дороге.

В интернет-издании «Большая биографическая энциклопедия» имеется статья, посвящённая В. Полонскому. Статья не датирована, имя автора не указано, но, судя по терминологии и недоброжелательному тону, она, вероятно, написана в годы сталинского правления: «П. (Полонский – И. П.) допустил ряд крупных литературно-политических ошибок, которые характеризуют его как выразителя правооппортунистических настроений. Основной ошибкой П. явилось отрицание возможности создания и развития пролетарской культуры и литературы в переходный от капитализма к социализму период. Эта ошибка была связана с принятием П. троцкистского тезиса о невозможности построения социализма в одной стране. Взгляды П. на пролетарскую литературу определили его ориентацию на «попутническую» литературу при недостаточном учете процессов классовой борьбы и дифференциации в рядах писателей мелкобуржуазной интеллигенции. Отсюда идеологическая смычка с А. Воронским и литературной группой «Перевал», защита их и непонимание значения пролетарских писателей… В 1931 П. признал ошибочность своих взглядов, расцененных им как правооппортунистические, и приступил к пересмотру своих теоретических позиций».[295]

Таким образом, начиная с 1927 года «литературное время» в России начало клониться к закату. Благодаря самоотверженности Воронского, «Зависть» успела проскользнуть в печать в тот узкий зазор в несколько месяцев, который оставался до 1928 года, когда на июльском Пленуме ЦК ВКП (б) был выдвинут тезис об обострении классовой борьбы; когда в канун развёртывания коллективизации начинают преследовать «буржуазных последышей»-нэпманов (непосильные налоги, конфискация имущества…); когда в мае-июле 1928 года прошёл открытый процесс – т. н. «Шахтинское дело» («Дело об экономической контрреволюции в Донбассе») против инженеров-вредителей; когда в декабре 1928 года все писательские объединения готовятся прослушать доклад идеолога пролетарских писателей П. Керженцева о новой политике партии в области художественной литературы, смысл которой сводится «к ужесточению отношения к попутчикам».

В советских газетах и журналах о романе Юрия Олеши «Зависть» писали чрезвычайно много и охотно. Я познакомилась с 39-тью статьями, рецензиями, аннотациями, большинство из которых целиком посвящены роману или содержат пространные фрагменты о нём. Это была писательская известность, слава. Проницательные критики, анализируя «Зависть» в контексте современности, немало писали о талантливости Олеши, о диалектике отталкивания и притяжения Кавалерова (наиболее ярко описанной в романе) к новому миру, об оригинальности стиля молодого писателя (Ю. Островский, А. Гурвич, Д. Мирский и др.). Все статьи были опубликованы в течение десяти лет на отрезке времени с 1927 по 1937 год (напомню, что «Зависть» появилась в журнале «Красная новь» в августе 1927 года, поэтому в 1927 году были напечатаны лишь два кратких доброжелательных отклика). После 1937 года интерес литературоведов и критиков к роману был буквально оборван (здесь уместно выражение «как отрезало») почти на двадцать лет. Это было время, когда Юрий Олеша потерял своё прежнее место в официальной литературе.

Впрочем, далеко не все отзывы о «Зависти»,