Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Однако при всей экстравагантности этого литературоведческого хода, Горбов делает самый острый и смелый вывод из всех, которые я встретила в литературной критике 1920-30-х годов: «Вознося своего «нового человека» (Андрея Бабичева – И. П.) над посрамлёнными упадочниками, он его обезглавил <…>. Такой вид в понимании автора «Зависти» принимает новый гуманизм, возникающий в человечестве вместе с ростками нового – социалистического общества. Увы, это – гильотинированный, обезличенный гуманизм!».[300]

Внимательно перечитывая сегодня статьи Горбова, Лежнева, Черняка, Берковского, Мирского и других, не перестаёшь удивляться их яростной уверенности, что коллективизм исключает индивидуализм, что творчеству мешает субъективный взгляд на мир, что класс пролетариев единственный носитель и мерило всех ценностей. Однако на каком-то этапе понимаешь, что перед тобой – утописты, выдававшие желаемое за действительное, люди, искренне жаждавшие срастить марксизм с гуманизмом, вырастить нового человека.

До сих пор мы вели речь о статьях, не лишённых глубины и оригинальности. Но в те годы были авторы, которые выражали свои открытия уж совсем незамысловато: «В сущности говоря, – писал Корнелий Зелинский, – попутчик – вообще писатель не пролетарский – это значит писатель, в какой-то доле ещё отражающий в своём творчестве идеи, подсказанные капиталистическими отношениями». Статья Зелинского называлась «Змея в букете, или О сущности попутничества».[301] «Змеёй в букете» назвал талантливого попутчика другой критик Анатолий Тарасенков. Зелинский вынес определение в заголовок, чтобы разъяснить в статье, что попутчик-змея неотделим от букета своего творчества, и в этом суть чуждого пролетариату «попутничества».

Корнелия Люциановича Зелинского остряки-писатели за безнравственность переименовали в Карьерия Поллюциановича Вазелинского, выразив тем самым полное презрение к тем его свойствам, которые нашли отражение в этом говорящем прозвище.[302]

Судьба интеллигенции и власти всегда волновала Юрия Олешу. В «Зависти» эта проблема нашла воплощение. Рапповец Яков Эльсберг на примере «Зависти» прозрачно объяснил, как эту проблему надо понять раз и навсегда: «Кавалеров далёк от политических притязаний на власть, далёк от представительства целых интеллигентских групп. Но его стремление к славе, к индивидуальному выделению и есть специфическое выражение тех настроений, того же притязания на место, которое интеллигенции в СССР никогда не занять».[303]

Примечательно, что Эльсберг, Зелинский, Ермилов, авторы далеко не бесталанные, завоевали репутацию людей, пишущих доносы в НКВД (об этом идёт речь в книге «Самоубийцы» С. Рассадина, в труде А. Белинкова.[304] По сведениям литературоведа Л. Бердникова, Эльсберг в 1930-1940-е годы был платным осведомителем карательных органов, часто выступал как провокатор и лжесвидетель, за что получил прозвище «советский Азеф». На его счету – сломанные судьбы многих советских писателей. Коллеги по литературному цеху не забыли черной деятельности Эльсберга. Словарная статья о нём в «Краткой литературной энциклопедии», изданной в 1962–1978 годах, сопровождалась издевательской подписью «Г. П. Уткин», с намёком на его связь с ГПУ.

Однако, помимо статей про «Зависть» Эльсберга, Зелинского, Ермилова, были статьи, которые по своей сути, могли бы соперничать с доносами. Известно, что объединение ЛЕФ не меньше, чем РАПП, претендовало на руководство литературным процессом. Именно в недрах ЛЕФа родилась теория «социального заказа». Представители группы и их лидер Маяковский всей своей деятельность доказывали большевистской власти готовность служить ей верно и безоглядно. Они готовы были наступать на «горло собственной песне», заниматься агитпропом, воспевать литературу факта, вытеснить политикой лирику. «За политику!» называлась статья теоретика и идеолога ЛЕФа Осипа Брика, напечатанная в журнале «Новый ЛЕФ» в 1927 году.

В 1928 году О. Брик первым открыл чёрный список тех идеологических обвинений в адрес романа «Зависть» и пьесы «Заговор чувств», которые будут наращиваться и усугубляться в отечественной критике на протяжении последующих лет. Почти через год после публикации «Зависти», с 18 мая и до 6 июля 1928 года в Москве проходил публичный процесс «Шахтинское дело» по обвинению группы руководителей и специалистов угольной промышленности Донбасса во вредительстве и саботаже. В июле того же года Брик помещает в журнале «Новый ЛЕФ» свою рецензию на «Зависть» под выразительным названием «Симуляция невменяемости». Эту работу Брика трудно даже назвать рецензией, потому что он совершенно предвзято и без всяких к тому оснований привязывает «Зависть» к «Шахтинскому делу». Берёт на вооружение Брик и понятия «бдительность», «вредитель», «враг», которые, как известно, вовсе не из литературоведческого обихода, а из лексики чекистов и газет тех лет.

«Юрий Олеша написал «Зависть» ловко и язвительно <…> Язвительно по отношению к нашему социалистическому строительству <…>, – пишет Брик, – Вредитель – это герой его повести – Кавалеров <…> Кавалеровы опасны совершенно реальной грозной опасностью. И если хоть на минуту поддаться обману Олеши и ослабить бдительность, то эти господа Кавалеровы уже без всякого уродства сделают своё шахтинское дело». И далее: «Нужно уметь видеть врага не только тогда, когда он идёт на тебя с ружьём в руках, но и тогда, когда он прикидывается юродивым, пьяненьким, невменяемым. Когда он хочет сначала тебя усыпить, чтобы задушить во сне. Жалеть рано. Надо сначала добить».[305]

Что можно сказать об Осипе Брике, который в угоду политическому моменту написал злобную клеветническую статью, искажавшую содержание «Зависти» и сущность характера её главного героя Кавалерова? Что водило его пером? Убеждения или слепое верноподданичество? Или заведомая готовность выслужиться перед властью? Или так он понимал заказ того скорого на расправу времени? Затрудняюсь ответить. Стиль и интонации рецензии Брика предвосхитили стиль статей советских писателей в «Литературной газете» в январе 1937 года. Чего стоили тогда одни заголовки: «Чудовищные ублюдки», «Шакалы»,

«Кровавая свора»… Но тогда писателями – Безыменским, Вишневским, Шагинян, Фединым, Леоновым, Тыняновым, Паустовским, Шкловским, да и самим Олешей, и многими другими – владел страх, тот неодолимый жуткий страх, который родили громкие политические процессы и массовые аресты «большого террора». А что толкало в 1928 году так писать Брика?

Я обнаружила только одну работу, написанную в 1920-е годы, напомнившую мне слог Брика. Речь идёт о статье пролетария А. Голодникова. Статья 1929 года называлась «О писателях и критиках» и была написана в жанре «критики на критику». Автор статьи, ни мало не смущаясь, вступил в спор с талантливым литератором и опытнейшим редактором «Нового мира» В. Полонским по поводу содержания его блестящей статьи «Преодоление «Зависти». Чтобы обосновать своё право на критику, Голодников в качестве вступления рассказал о себе: «Я двадцать лет стоял у станка и много читал, много думал и, по уверению товарищей, научился излагать свои мысли на бумаге». Сомневаться не приходится: перед нами самый настоящий заводской