Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

«Из журналов моё внимание привлекает «Новый мир». Загадочный журнал. Что-то в нём есть такое, что заставляет настораживаться <…> Вот, например, статья В. Полонского под названием «Преодоление «Зависти». Насквозь фальшивая статья. И я бы сказал – вредная статья». Далее Голодников поясняет: «Так <…> вышло у критика с расхваливаемым писателем. С одной стороны – величайший художник, с другой гнилое интеллигентское произведение, в котором подвизается заживо подыхающий выродок Кавалеров и превозносится некий Андрей Бабичев…». Огрубление, снижение и вульгаризация содержания статьи Полонского очевидна. И как похожа своей предвзятостью статья бдительного пролетария на статью Брика!.[306]

Ещё одна любопытная особенность отличает статьи о «Зависти» 1920-х годов. Все авторы (за очень малым исключением) восхищаются мастерством писателя, его одарённостью. Отмечают талантливость Олеши даже тогда, когда пишут, что рабочему классу произведение «идеологически чуждо». В те годы легко сопрягали социологическую критику с эстетической (уроки разгромленной формальной школы были ещё свежи). Такие авторы как Эльсберг и Полонский просто наслаждаются художественным анализом текста «Зависти», обнаруживая в нём массу изысканных приёмов. И только пролетарий Голодников остаётся совершенно глух к эстетике. При этом свою глухоту он совершенно не сознаёт и пытается высмеять самые дорогие для автора сравнения и метафоры.

Но вот наступают 1930-е годы и в том, что прежде так единодушно восхищало рецензентов в «Зависти», новые критики начинают находить всё более и более несовершенств. Это была уже не собственно критика, а приговоры, навешивание ярлыков. Такая тенденция сопряжена с принципиально новыми установками на создание литературы и искусства, отвечающих канонам социалистического реализма.

«В 1929 году литература кончилась», – сказал Олеша. Кончилась в стране и всякая непредвзятая критика. Она стала догматической и тенденциозной.

Критики теперь с новыми установками и новым агрессивным азартом возвращаются к оценке, вернее, переоценке «Зависти», часто включая в свои обзоры и другие произведения Олеши. «Мир без глубины» назвал свою статью в 1933 году в «Литературном критике» В. Шкловский. В том же 1933 году признает неоригинальными художественные средства Олеши В. Катаев, который заявит в интервью корреспонденту «Литературной газеты», что творчество Олеши не выйдет за пределы одного языка. В 1934 году Р. Миллер-Будницкая обвинила Олешу в идеализме (ж. «Звезда»); в 1936 году в журнале «Литературный современник» Р. Мессер увидела в стиле Олеши «пародийную риторику», «выспренность», «утрированное пышнословие», а в журнале «Знамя» А. Тарасенков заявил, что «настолько манерно-субъективны все его (Олеши – И. П.) эпитеты и метафоры, что поневоле читателю становится душно и приторно в этой красивой бонбоньерке, которую Олеша пытается выдать за искусство». Критика подобного толка еще более ужесточается в следующем году. Квинтэссенция обвинений содержится в уже совершенно доносительской статье В. Перцова «О книгах, вышедших десять лет назад», написанной для «Литературной газеты» (26 июня 1937 года), и перепечатанной в том же году в журнале «Октябрь». Перцов договаривается до прямых политических обвинений, помещая Кавалерова в один ряд с «троцкистскими бандитами», рядом с Пятаковым и Гамарником – «агентами фашизма», обвиняет Юрия Олешу в буржуазном космополитизме, тайной контрреволюционности и троцкизме.

Подобная динамика критических оценок «Зависти» в 1930-х годах прямо связана с усилением террора в стране. Анализ критических статей и откликов на повесть Олеши убедительно показывает, что в тоталитарную эпоху литературноэстетическая критика подменяется диктатурой классовых оценок, заведомо предвзятых, открывающих возможность политического, а впоследствии и буквального убийства художников слова.

Критик А. Тарасенков снова вспомнил об Олеше в 1950-е годы. В журнале «Знамя» появилась его разгромная статья под названием, которое говорит само за себя: «О национальных традициях и буржуазном космополитизме». В первую очередь автор обрушил свой гнев на Александра Грина, характеризуя его творчество как «архиреакционное явление». Заодно критике подверглись Олеша, Паустовский, Багрицкий, Сельвинский и др.[307]

За исключением статьи Тарасенкова, имя Олеши почти не упоминается в прессе вплоть до осени 1955-го, когда, уже после смерти Сталина, Гослитиздатом было решено подготовить к печати однотомник избранных сочинений Олеши, предисловие к которому (о, ирония судьбы!) поручают написать уже доктору филологических наук В. Перцову. На сей раз в своём осторожном предисловии Перцов лоялен. В 1976 году он напишет книгу об Олеше «Мы живём впервые».

В наши дни к главному произведению Юрия Олеши обращаются всё новые поколения исследователей. Интуиция подсказывает им, что разгадка последующей драматической судьбы художника пребывает именно здесь, в самом факте появления этой удивительной книги, в той поразительной эстетической высоте, которую некогда «взял» в ней автор однажды, и которому последующие исторические обстоятельства не предоставили более возможности для дальнейшего художественного развития.

Текст доклада «Истолкование романа Юрия Олеши «Зависть» в советской критике конца 1920-х – 1930-х годов», прочитанного в 2004 году, публикуется впервые.

Тезисы доклада были опубликованы в сборнике «Материалы международной конференции AATSEEL (American Association of Teachers of Slavic and East European Languages Американской Ассоциации преподавателей славянских и восточноевропейских языков). Филадельфия. 27–30 декабря 2004 г. С. 107–108.

IV. Олеша-киносценарист

Несвоевременный утопист Юрий Олеша. Идея «нового человека» и судьба кинопьесы Ю. Олеши «Строгий юноша»

Писатель Юрий Карлович Олеша публикациями романа «Зависть», сказки «Три Толстяка», оригинальных новелл завоевал большой авторитет в писательской среде. Последующие его произведения – драмы «Заговор чувств» и «Список благодеяний» (автор переписывал «Список…» по требованию цензуры четыре (!) раза) – уступали в своих художественных достоинствах прежним произведениям, не пользовались у зрителя большим успехом. Олеша устал от критики, полемик, от необходимости бороться за постановки на сцене своих вещей. Он не хотел конфликтовать с советской властью. Хотя в сознании его копились внутренние сомнения, он не хотел больше их обнажать, как это делал в «Списке благодеяний» (драма окончена в сентябре 1932 г.), в рассказе «Кое-что из секретных записок попутчика Занда» (1932), в вариантах драмы «Чёрный человек». Ему хотелось вернуть себе былой успех и славу, написать произведение, отвечающее современным запросам, чтобы не было повода для настырных упрёков литературных критиков, «что то, что он пишет, ненужно, никчемно и бесполезно в час великих свершений».[308] Олеша обратился к образам молодых людей. «Вот сейчас я пишу то, что нужно», – говорил он сценаристу Евгению Габриловичу. Речь шла о написанной после долгого молчания пьесе для кинематографа «Строгий юноша». Этим произведением Юрий Олеша вносил свою лепту в проекты «по выделыванию людей новой породы», как тогда говорили.

Мессианские идеи были в высшей степени свойственны русским писателям, философам и художникам XIX и XX столетия. Достаточно вспомнить Петра Чаадаева, Льва Толстого, Фёдора Достоевского, Николая