Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

а затем о её драматургическом варианте «Заговор чувств» (1929) были благожелательными. Восторженные отклики В. Полонского, А. Лежнева, А. Луначарского, А. Попова противостояли мнению многих тогдашних рецензентов. Трудно согласиться с современным исследователем Игорем Сухих, который едва ли справедливо утверждает, что «эта странная книга («Зависть» – И. П.) в какой-то краткий миг смогла удовлетворить почти всех».[296] Это было далеко не так. «Зависть» не только хвалили, но и подвергали яростной критике.

Авторов публикаций в советской прессе 1920-30-х годов можно условно разделить на две большие группы. В одну входят работы так называемых «пролетарских» критиков. Это могли быть авторы желательно, но не обязательно пролетарского происхождения. Главное, чтобы они исповедовали марксистскую догму, принадлежали к правящей партии и были, как писали тогда, «классово выверенными». Для таких авторов существовало определение «коммунистическая интеллигенция». Например, Леопольд Авербах, один из руководителей РАППа (его отец был владельцем пароходной компании на Волге) говорил о себе: «Я интеллигент, который на все сто процентов перешёл на сторону пролетариата» (Авербаха, выдвинувшего лозунг «одемьянивания литературы», расстреляют в 1937 году). С высот пролетарского сознания рапповцы громили Мандельштама и Ахматову, Платонова и Замятина, очень досаждали Маяковскому… Остроумный Олеша припечатал Авербаха кличкой «литературный фельдфебель», а по поводу злых мастеров рапповских проработок в прессе язвительный Бабель заметил: «У нас на одну поющую птицу три клюющих».

Об Олеше писали такие критики-идеологи, выступающие под знамёнами РАППа, как Б. Ольховый, Я. Эльсберг, В. Ермилов, К. Зелинский, И. Машбиц-Веров, А. Селивановский, Н. Дольный, А. Голодников, Т. Костров, критик под псевдонимом А. Я… (Должна с сожалением отметить, что современные справочники не содержат информации обо всех фамилиях, которые встречаются в периодике тех лет – И. П.).

К другой группе критиков, писавших о «Зависти», можно отнести «попутчиков». Это были профессиональные литераторы, входившие в разные литературные объединения: брат-Серапион В. Шкловский, лефовцы О. Брик, В. Перцов, перевальцы (из группы «Перевал») Д. Горбов, А. Лежнев. К попутчикам, безусловно, относится и Д. Святополк-Мирский.

Были и такие, как упомянутый выше В. Полонский. Он защищал литературные интересы пролетариата, но при этом мудро заявлял: «классы проходят, а искусство остаётся».[297]

Горький поддерживал руководителей РАППа, но собственный талант и вкус позволили ему заметить и поддержать Вяч. Иванова, А. Платонова, писателей из объединения «Серапионовы братья» и других. В отличие от Луначарского, Горький специально никогда не писал об Олеше. Но в 1920-е годы он заметил автора «Зависти» среди талантливой литературной поросли и оставил о нём несколько добрых слов в своих письмах.[298]

Однако различия среди критиков имели значение только до 1932 года, после которого все литобъединения, включая РАПП, прекратили своё существование, а литераторы были объединены в единый Союз писателей СССР.

Образ Кавалерова – alter ego автора, персонаж, которому Олеша отдал свои лучшие краски, – был прочтён большинством критиков как «лишний человек», «деклассированный интеллигент», «носитель буржуазного мировоззрения», обречённый завистник (Д. Тальников, И. Машбиц-Веров, Д. Горбов, В. Кирпотин и др.). Когда знакомишься со статьями и «пролетарских интеллигентов», и «попутчиков», бросается в глаза то обстоятельство, что и те, и другие с маниакальным упорством пользовались одними и теми же идеологическими клише. Даже у самых глубоких авторов встречаемся с аналогичными определениями:

«"Зависть" как драма интеллигентского индивидуализма». «Кавалеровщина – социальнопсихологическое явление». «Преодолел ли Олеша «Завистью» присущие ему черты кавалеровщины? – вот совсем не праздный вопрос» (Я. Эльсберг, 1928).

– «Индивидуализм его (Кавалерова) – буржуазный, анархический индивидуализм. Реакционность кавалеровского романтизма мешает ему понять современность». (В. Полонский, 1929).

– У Олеши «мироощущение буржуазного интеллигента» (Н. Берковский, 1929).

– «…создание типа деклассированного интеллигента» (Т. Костров, 1929).

– «…недостатки попутнической идеологии, не дающие отчётливо видеть классовые грани, социальную природу изображаемых характеров» (Б. Ольховый, 1930).

– «Олеша может пойти по пути индивидуалиста-одиночки, отставившего себя в сторону от классовой борьбы» (Е. Катерли, 1932).

– «Весь свой лиризм (Олеша) извлекает из ощущения своего положения мелкобуржуазного индивидуалиста при капитализме и социализме», «…Олеша может больше приблизиться к действительности и творящим её массам» (Д. Святополк-Мирский, 1934).

– «С тягой к мелкобуржуазной индивидуалистической романтике Запада связан и художественный метод Олеши» (Р. Миллер-Будницкая, 1934).

– «…мир людей, созданных Олешей в тесной орбите яческого индивидуализма…» (Ан. Тарасенков, 1936).

– «В повести Олеши «романтики» и «практики» принадлежат к одной и той же социальной категории – буржуазной, ибо его герои социальноподобны. Поэтому они принадлежат общему (хотя и не одинаково строгому) суду истории. Коммунизм отвергает оба типа, хотя в одном из них он, покамест, нуждается, ибо нам нужны «Четвертаки» (Я. Черняк).

Подобные примеры можно длить долго. И нет разницы в упрёках Юрию Олеше и его героям, когда они исходят от пролетарского критика, заведующего сектором агитации и заместителя заведующего АППО – Отдела агитации, пропаганды и печати ЦК ВКП(б) Бориса Ольхового (арестован и расстрелян в 1937 году), или от ответственного секретаря редакции журнала «Печать и революция» Якова Черняка, или от «попутчика» из «попутчиков» литературоведа Дмитрия Мирского (сын князя П. Святополка-Мирского, генерал-адъютанта, некоторое время занимавшего должность министра внутренних дел Российской империи. Д. Святополк-Мирский получил образование в Санкт-Петербургском университете. После участия в гражданской войне на стороне белого движения оказался в 1920 году в эмиграции. В 1932 году вернулся на родину. В 1937 году был арестован по подозрению в шпионаже, осужден на восемь лет исправительно-трудовых работ, в 1939 году умер в лагере под Магаданом).

Примеры показывают, что критики тех лет тяготели к марксистской социологии, а главное, к трафарету мышления. Герои «Зависти», по их мысли, принадлежат «к одной и той же буржуазной категории». Яков Черняк предупреждает: пока, мол, мы их, таких несовершенных типов, терпим, но это временно, «коммунизм их отвергает». Ему вторит партийный критик Озёрный, который находит у Олеши «недостатки попутнической идеологии», и считает, что «партбилет у Андрея Бабичева по недоразумению», а сам Андрей Бабичев показан как «положительный идеал близкого к нам (т. е. пролетариату – И. П.) литературного попутничества», но этот идеал, оказывается, «ещё весьма далёк от идеала рабочего класса». И это несмотря на то, что Бабичев у Олеши – в недавнем прошлом революционер, бежал с каторги и с неслыханным энтузиазмом строит фабрику-кухню.

Талантливый Дмитрий Горбов, один из теоретиков «Перевала» и вовсе поражает воображение, заявляя в своей статье «Оправдание зависти» следующее: «Прочтите повесть Олеши до конца. Вы убедитесь, что Андрей Бабичев гильотинирован. У него есть пах, есть кишечник и шесть пудов весу. А лица нет <…> А ведь только головой возвышается человек над вещами, которые все лишены этого человеческого признака. Где же голова Андрея Бабичева? Она… у Николая Кавалерова, у того самого Николая Кавалерова, которого не любят