Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

Фёдорова, Владимира Соловьёва, Вячеслава Иванова, Велимира Хлебникова, Николая Бердяева, Павла Филонова и многих других в этом ряду, чтобы понять стремление глубоких умов к созданию религиозно-социальных и художественных систем, которые воплощали искания царства социальной правды и справедливости. (В мессианский комплекс обязательно входили такие идеологемы: «особая духовность нации», «народ-богоносец», «особый путь России», «Россия спасительница всего мира» и т. п.).

Марксистская утопия, объявленная большевиками после Октябрьского переворота единственно истинным научным мировоззрением, стала в России господствующим и единственно дозволенным миросозерцанием. Коммунисты, расправившись с носителями всех оппозиционных идеологий, с русской церковью, превратили марксистскую утопию в религию пролетариата, в миф о русском народе как грядущей силе и освободителе человечества. Русская революция мыслилась как пролог к мировой пролетарской революции, к всемирной социалистической республике.

Николай Бердяев был глубоко прав, когда писал в своей книге «Истоки и смыслы русского коммунизма», что русский коммунизм, хотя перешёл в сферу догматическую, на долгие десятилетия остался «трансформацией и деформацией старой русской мессианской идеи».

Утвердившаяся в России главная марксистская утопия порождала очень много всевозможных (часто экстравагантных) дочерних утопий. Причина их появления заключалась в том, что они появились в момент общественной ломки, когда надо было заполнять место порушенных традиционных регуляторов поведения – права, религии, культурных традиций. Обилие проектов будущего человека и человечества было так велико, что современный историк культуры Александр Эткинд назвал это явление «утопическим вихрем». «Утопическим вихрем» были подхвачены не только народные низы (вспомним об этом прозу Андрея Платонова), активное участие в «утопическом вихре» приняли широкие круги художественной, научной интеллигенции и сами русские коммун исты-ради калы.

Стремление русского народа к надличностным целям, к мировым перспективам, к социальной правде не только в России, но и во всём мире тесно связано с идеей преображения человека и человечества. Множество авторов утопических программ эпохи русской революции старалось предложить средства и пути грядущего преображения человека и человечества. Эстафету этих проектов они подхватили у русских интеллектуалов эпохи «серебряного века», когда идея «нового человека», будучи тогда главной, объединила религиозных философов, поэтов-модернистов и радикальных марксистов. Необходимо, хотя бы бегло, коснуться тех планов, которые входили в состав «утопического вихря» тех лет.

Элитарный характер воплощения идеи «нового человека» в советские времена сохранял проект поэта и художника Максимилиана Волошина. Этот проект был пропитан духом «серебряного века».

Поэт-символист и эстет Максимилиан Волошин (1877–1932), сверстник Блока и Белого, был одним из круга «ретроспективных мечтателей». После Октября 1917 года он вырос в большого гражданского поэта. «Верность заповеди соловьёвской Любви как первоосновы бытия (философия Вл. Соловьёва – И. П.) дала ему силы подняться над враждой двух станов и поверить в возрождение России».[309] В миропонимании Волошина было явственно ощутимо влияние русской нравственно-философской мысли рубежа XIX и XX века, когда он утверждал: «мы вправе рассматривать совершившуюся революцию, как одно из величайших указаний о судьбе России и об её всемирном служении». М. Волошин считал, что пролетарской революцией Россия сделала шаг к будущей нравственной революции. Он эту революцию видел, по его выражению, в «пересоздании» человека, в «пересозданьи (человеком – И. П.) самого себя». Волошину было близко толстовское «требование внутреннего совершенствования личности как единственного пути к преображению общественного бытия». Повторяя вслед за великим учителем Львом Толстым «царство Божие внутри нас», Волошин в поэме «Путями Каина» (1922–1923) писал: «Твой бог в тебе / И не ищи другого». Эти волошинские заветы не находили последователей в послереволюционную атеистическую эпоху в России.

Оригинальными и неожиданными были научно-технические и социально-художественные проекты тех лет. Калужский учёный и изобретатель Константин Циолковский (1857–1935) в своих философско-художественных произведениях развивал утопические идеи так называемого русского космизма, которые предполагали расселение человечества в Солнечной системе и других звёздных мирах. Он предлагал несколько вариантов своего проекта. Вот один из вариантов. Для жизни в космосе среди людей будет проведена селекция. Право производить детей будут иметь только лучшие особи. Будет выведена новая порода сильного, красивого и разумного Хомо сапиенса (homo sapiens). Эти люди будущего будут жить в доме-корабле, пожизненно плавающем в мировом пространстве. Они выберут «планетным богом» «лучшего из людей».

Свои проекты предлагали люди самых разных профессий. Самобытный живописец-авангардист Павел Филонов предложил социально-художественную утопию, которую назвал «Ввод в мировой расцвет». Живопись Филонова растёт на полотне как живой организм. Художник писал незримое, принципиально невидимое («атомистические структуры»), то, что не в состоянии увидеть глаз человека (биологический рост, процессы эволюции, происходящие под кожей человека или под грубой корой веток, ствола дерева). Эта особенность сообщает его образам смысловую философскую ёмкость и многозначность символа, что подтверждают и названия его картин: «Формула весны», «Формула мирового расцвета», «Формула космоса» и др. Для таких сложных художественных задач Филонов изобрёл свой новаторский «аналитический метод», сочетающий беспредметность с фигуративностью. Русский художник не просто создавал произведения искусства, он выдвигал систему, которая, по его представлению, должна спасти мир. В этом и заключалось мессианское начало Филонова.[310]

Разумеется, утопические проекты, подобные проектам Филонова и Циолковского, несмотря на грандиозность претензий заложенного в них содержания, не несли в себе заряда немедленного практического применения. Между тем, радикальные мыслители и политики в России были движимы верой в немедленную и всеобщую революционную «перековку» человечества. Они верили в глобальную переделку человеческой природы на основе изменения его сознания ради того, чтобы привести людей в свою большевистскую веру.

Марксизм здесь помочь не мог, он не предусматривал такой задачи, которую поставили перед собой люди, устроившие революцию в России, поэтому радикально мыслящие большевики в 1920-х годах обратились к учению Зигмунда Фрейда. Они возложили надежды на психоанализ, на

соединение фрейдистских научных открытий с большевистской идеологией. А ведь это был проект, о котором десятилетиями умалчивали в СССР историки советской культуры. Идею проекта разделяли виднейший после Ленина теоретик партии Николай Бухарин; глава народного комиссариата Просвещения Анатолий Луначарский; один из тогдашних лидеров партии, докладчик о мировой литературе на Первом съезде писателей Карл Радек, а так же писатель Максим Горький, ставший, после окончательного возвращения на родину в 1933 году одним из идеологов советской власти; и, в какой-то мере, Надежда Крупская, осуществлявшая в начале 1920-х годов политический надзор над Наркомпросом; и ряд других деятелей культуры. Однако главным политическим лидером этого нового в большевизме пути, по мнению кандидата психологических наук Александра Эткинда, был Лев Троцкий.[311]

Вера Троцкого в близкое осуществление этого проекта носила романтический характер. Он писал: «Мы можем провести через всю Сахару железную дорогу, построить Эйфелеву башню и разговаривать с Нью-Йорком без проволоки. А человека улучшить разве не сможем? Нет, сможем!». «Выпустить новое, «улучшенное издание» человека – это