Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

В надежде на психоанализ как на могущественное научное средство для «улучшенного издания человека» (на первых порах советская власть поддерживала этот проект) закладывались даже сроки «выпуска новых людей» в систему «научного» планирования. Ведь осуществление идеи казалось тогда не проектом, а быстро осуществимым планом. В России в тот недолгий период расцвели такие науки, как психоанализ, социальная психология, сексология. Руководство Русского психоаналитического общества начала 1920-х годов в большой степени составляли большевистские лидеры той поры. В Москве был организован Государственный психоаналитический институт и Психоаналитический детский дом-лаборатория для детей партийных функционеров.[313]

Горький вынашивал идею создания Всесоюзного института экспериментальной медицины (ВИЭМ), в котором научатся продлевать человеческую жизнь, а в перспективе сделают человека бессмертным. «Ему отнюдь не казалось это утопией <…> он был истинным фанатиком науки, верившим в её безграничные возможности». «Не один из его мессианских замыслов не осуществился».[314]

Однако романтические планы по соединению науки психологии с политикой, с большевистскими идеями построения «нового мира» с «новым человеком» в нём, были непредсказуемым образом переосмыслены. Ранний советский психоанализ был чрезвычайно политизирован. Упор делался не на то, чтобы достичь реального преображения каждого человека и всего общества в целом, сколько на «массовое строительство Нового человека».

Задача «отмены человека в его нынешнем виде» казалось в 1920-х гг. в России настолько реальной и близкой, осуществимой, что ею не мог не увлечься вместе с другими художниками и политиками Борис Пастернак. Однако, когда несостоятельность этого утопического проекта вскоре обнаружилась, поэт пережил острое разочарование. Об этом написал в своей книге известный литературовед Д. Быков.

Похоже, что Быков и сам переоценил роль и действенность того послереволюционного проекта, так как сегодня прибегает к его помощи для объяснения хода русской истории. Он совершенно неожиданно и вопреки логике пишет: «Не будет большим преувеличением сказать, что крах русской революции был обусловлен не социальными, а биологическими причинами… Попытка создать нового человека обернулась его озверением».[315]

Александр Эткинд считает, что философскую основу идеи переделки человека заложил не Маркс и не Фрейд, а Ницше. Идея сверхчеловека, которая была главным содержанием философии Ницше, открывала путь к тотальной переделке человека. Богданов, Луначарский, Горький испытали влияние этой идеи. В мифе о «сверхчеловеке» индивидуалистический культ сильной личности («Так говорил Заратустра», «Воля к власти» (1889–1901) сочетался у Ницше с романтическим идеалом «человека будущего». В синтезе марксизма, официально состоявшего из марксистско-ленинских элементов, можно выявить и присутствие компоненты Ницше, слившейся с ленинским наследием. Такова точка зрения итальянского исследователя Витторио Страда. Он так писал об этом: «В мифе «нового человека» – рода коллективного сверхчеловека, титанически основывающего метачеловечество, – слышны отзвуки этих отдалённых, но стойких влияний».[316]

Характерно, что в СССР переделка человеческой природы научными методами не должна была исключать и силовых методов воспитания. Те же Троцкий и Бухарин в воспитании придавали огромное значение принуждению. На сей счёт Н. Бухарин писал: «Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная с расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как ни парадоксально это звучит, методом выработки коммунистического человека из человеческого материала капиталистической эпохи».[317] Суть этого бухаринского заявления мало чем отличалось от точки зрения поэтапно узурпирующего в 1920-х годах власть в стране Иосифа Сталина, который упорно шёл к единовластию. Сталин не верил людям, считал их хитрыми, злыми, корыстными, заслуживающими не научных методов воспитания, а жестокой селекции и принуждения. Эта природа, по мнению Сталина, могла быть дисциплинирована только силой. Число тюрем и лагерей в стране росло.

С изгнанием Троцкого в 1929 году из страны Советов психоаналитические проекты в России были надолго забыты, однако утопическая идея переделки обычных людей в людей «новой породы», пережив существенную трансформацию, сохранилась надолго, вплоть до брежневских времён и распада СССР.

Болеющие за судьбу России литераторы-эмигранты первой и второй волн, внимательно следящие за тем, что происходит на их родине, были в ужасе от тех форм, которые принимает в процессе своего становления советская гуманитарная утопия. Писатель Владимир Набоков в статье «Юбилей», напечатанной в 1927 году в берлинской газете «Руль», писал бескомпромиссно и резко: «Я презираю коммунистическую веру, как идею низкого равенства, как скучную страницу в праздничной истории человечества… Я презираю не человека, не рабочего Сидорова <…>, а ту уродливую, тупую идейку, которая превращает русских простаков в коммунистических простофиль, которая из людей делает муравьёв».[318]

Философ Фёдор Степун, один из тех, кто был выдворен из России в 1922 году на «философском пароходе», не скрывал своих серьёзных опасений: «Государственный деспотизм не так страшен своими политическими запретами, как своими культурно-педагогическими заданиями, своими замыслами о новом человеке и новом человечестве».[319]

Далеко не все литераторы и в Советском Союзе разделяли идеи психоаналитических проектов большевиков 1920-х годов. Одним из первых русских писателей, почувствовавших ирреальность планов «переделки человека», был остроумный Илья Оренбург. В одном из ранних полуфантастических рассказов он выводит советского чиновника высокого ранга Возова, который в ночном порыве вдохновения рисует глобальную схему всех этапов жизни «осмысленного регулированного человека». От «развёрстки» рождения детей по губерниям и областям до их воспитания, «немедленно в производство дитя вгоняющего», «и об единомыслии необходимом всех людей». Потом – старость, отдых и… широкие ворота проектируемого грандиозного крематория. Возов назвал человека такого «счастливого» будущего неблагозвучной, корявой аббревиатурой-идеологемой «ускомчел» («усовершенствованный коммунистический человек»). Писатель вынес это название, точно отвечающего чаяниям времени, в качестве заголовка рассказа.[320]

Всё бы ничего, оставайся казённый проект Возова на бумаге. Но его идея немедленно материализуется. Тут же в комнате появляется молодой двойник, разительно похожий на своего создателя, присвоивший себе имя «Возов – ускомчел». Он быстрый, шустрый, сообразительный и наглый. «Цапает», по слову Эренбурга, портфель Возова с деловыми бумагами, выступает под его фамилией с докладом, собирая лестные отзывы; съедает его обед в столовой Совнаркома, посылает телефонограммы самому Возову и даже встречается с любимой девушкой Возова, губя отношения влюбленных… Эренбург рисует «ускомчела» в карикатурно-комическом, сознательно сниженном плане. Эта фигура очень похожа на главного персонажа известной литературной сказки Э. Т. А. Гофмана «Крошка Цахес» (1819). Цахес по прозванию Циннобер, благодаря волшебству, присваивает чужой труд, чужие заслуги, чужое положение в обществе, не отвечающие его способностям. В сказке Гофмана маленький уродец и обманщик наказан, он умирает. Иначе разворачивается сюжет в рассказе Эренбурга. «Коммунистический» монстр вовсе не урод, не глупец, он на лету схватывает идеи, которые легко оборачивает себе на пользу. Бескорыстный, хотя и жестокий на бумаге (!), социальный мечтатель Возов, во всём проигрывает злорадному двойнику, приглашающему в конце концов своего