Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

постановке Главреперткомом в сентябре 1928 года, а в следующем году уже шла на сцене московского театра им. Евгения Вахтангова (Премьера спектакля в постановке Алексея Попова состоялась 13 марта 1929 г.) и в Ленинградском Большом драматическом театре (премьера спектакля в постановке Константина Тверского прошла 28 декабря 1929 г.).

Сложность прочтения романа «Зависть» заключалась в амбивалентности героев. Рыцари вечных ценностей Иван Бабичев и Николай Кавалеров, представляющие интеллигенцию уходящей, предреволюционной России, аморфны, бездеятельны, болезненно самолюбивы и, одновременно, одарены художественным видением мира, способностью остро чувствовать прекрасное, фантазировать… Их антагонисты – большевик Андрей Бабичев, студент Володя Макаров – относятся к победителям, к иной породе людей, у которых, как писал Леонид Леонов в романе «Соть», душевные раны заживают скорее, чем порезы на пальцах.

Однако они полны энергии, жизненного напора, уверенности в своём будущем.

Психологическая парадоксальность романа в том, что, испытывая духовное превосходство над «победителями», понимая всю несовместимость их ценностных понятий со своими, донкихоты завидуют (отсюда название романа) их жизненной силе, хотя сознают, что те вытесняют их на свалку истории.

С кем был автор? Олеша явно сочувствовал отвергнутым и униженным (продолжение темы русской гуманистической литературы XIX века), но не мог не оценить достоинств «новых людей». В романе не было однозначности авторской позиции, текст одновременно содержал пафос восторга и яд сомнений автора… В этой двойственности – реальное самоощущение Олеши тех лет. Выполняя «соцзаказ» времени, Олеша с легкостью пишет днём примитивные стихотворные фельетоны в редакции газеты «Гудок» («практически полезное» для пролетарской массы дело), вечерами – «зверея от помарок» – сочиняет по законам подлинного искусства художественную прозу, уже смутно, интуитивно предчувствуя, что надличностным искусством нависает тень…

К лучшему и главному произведению Юрия Олеши обращаются всё новые поколения исследователей. Интересные статьи появились в связи со столетием со дня рождения писателя. Современные учёные ищут в прозе Олеши прямые и скрытые влияния авангардного искусства, архетипические образы, карнавальное мироощущение по Михаилу Бахтину, экзистенциальные конфликты личности, неразрешимые метафизические проблемы… (Меньшикова Е. Редуцированный смех Юрия Олеши. Вопросы философии. 2002. № 10. С. 75–85; Евзлин М. Функция куклы и мотив «ложного подобия» в повести Ю. Олеши «Три Толстяка». В кн.: Поэзия и живопись. Сборник трудов памяти Н. И.

Харджиева. М.: Языки русской культуры, 2000.С. 790–802; Арзамасцева И. Идейно-эстетические взгляды Ю. Олеши на материале прозы 20-х годов. Диссертация на соиск. уч. степени канд. филологических наук. М.: Моек. гос. пед. ун-т, 1994; и др.). Подобные изыскания делаются умело, изящно, а порой и с подчёркнутым вызовом. «Без политики и статистики» назвала, например, свою статью А. Кузнецова, в которой анализирует стилистическое мастерство Олеши, полемизируя с М. Чудаковой. Кузнецовой не по душе «интонации» её предшественницы Чудаковой, которые Кузнецова характеризует как «скорее политологические и социологические, чем литературоведческие» (А. Кузнецова. Без политики и статистики. Рец. на изд. Чудакова М. О. Избранные работы, Т. 1. Литература советского прошлого. В кн.: Каталог. Историко-лит. изд-ие. Раздел «Книги». М.: 2001).

Погружённость российских олешеведов в эстетические и философско-психологические глубины и тонкости текста и объяснима, и похвальна, ведь долгие годы подобные методики анализа были для них запретны и недоступны. Однако, порой кажется, что в этих работах исчезает драматизм судьбы Юрия Олеши, драматизм того исторического отрезка времени, который предшествовал появлению «Зависти», и, тем более, следовал за ним. Без хлеба истории, но уже не в свете прогнившей догмы, литературоведению не обойтись, если мы хотим понять, как создавались лучшие книги той поры, какова судьба их авторов.

Яркая личность, мастер эзопова языка, советский литературовед Аркадий Белинков, проведший двенадцать с половиной лет в ГУЛАГе, после своего бегства в 1968 году в США получил место преподавателя русской литературы в Йельском университете. После лекции Белинкова о Солженицыне его студенты обратились к декану с жалобой на то, что преподаватель попросил их познакомиться в 58-й, самой страшной статьёй советского уголовного кодекса. Студентов возмутило такое задание: они пришли изучать литературу, а не юриспруденцию.[283] Необходимость того домашнего задания студентам Белинков теоретически обосновал в своей, к сожалению, неоконченной работе «Теория ситуации», где сформулировал следующий подход к изучению русской литературы: «О русской литературе, – писал литературовед, – нельзя говорить так, как мы говорим о других литературах… изучение истории русской литературы без её существования в русской истории так же невозможно, как невозможно изучение сердца без сердечнососудистой системы».[284]

Точка зрения современного американского литератора с российскими корнями Бориса Парамонова близка методическому подходу Аркадия Белинкова. Он считает, что нельзя «такой сложный сюжет, как история советской литературы, брать в отрыве от сюжета советской власти».[285]

Исследование литературной критики конца 1920-х и 1930-х годов означает возвращение в прошлое, погружение в исторический контекст, в котором возникала и читалась повесть первыми поколениями читателей. «Зависть» Олеши была написана в момент становления в советской России тоталитарной системы, она прочитывалась современниками одновременно с переживанием процессов становления диктатуры большевистской партии и последующей личной диктатуры Сталина.

…Одессит Юрий Олеша вошёл в литературу в начале 1920-х. Роман «Зависть», который принёс писателю широкую известность, был опубликован в Москве летом 1927 года.

Популярность Олеши была такова, что молодой советский журналист и писатель Виктор Дмитриев (1905–1930) стал даже писать под псевдонимом Николай Кавалеров.[286]

В своей документальной книге «Архипелаг ГУЛАГ» Александр Солженицын убедительно опровергает представление о 1920-х годах (утвердившееся «среди многих последующих поколений») как о «некоем разгуле ничем не стеснённой свободы».[287] Действительно, о «нестеснённой свободе» того десятилетия речи быть не может. Однако если говорить о собственно литературной жизни в России 1920-х годов, то она кажется куда либеральнее по сравнению с тем, что происходило в ней, начиная с 1929 года.

С 1917 по 1929 год культурной жизнью страны руководил нарком просвещения Анатолий Васильевич Луначарский. НЭП (Новая экономическая политика), которая будет робко вводиться в начале 1920-х годов, и продлится вплоть до 1928 года, вызовет наибольший подъём в издательской деятельности и литературной жизни. Открываются новые журналы, между которыми кипят идеологические и литературные страсти. Ряд писателей печатает свои работы за границей. Пёстрые, шумные, в постоянной полемике и ссорах пребывают литературные группы ЛЕФ (Левый фронт искусств), «Перевал», «Конструктивисты», «Серапионовы братья», ОБЭРИУты…

Всё активнее и агрессивнее заявляют о себе распухающие на глазах всесоюзные и республиканские (национальные) объединения пролетарских писателей – ВОАПП (Всесоюзное объединение Ассоциаций пролетарских писателей), входящая в неё РАПП (Российская ассоциация пролетарских писателей); ВАПП (Всероссийская ассоциация пролетарских писателей), враждующая с МАПП (Московская ассоциация пролетарских писателей). Начало им было положено в 1920 году, а к 1932-му они достигли неслыханной численности – 400 тысяч человек! (эту цифру назвал