Эссе о Юрии Олеше и его современниках. Статьи. Эссе. Письма. - Ирина Григорьевна Панченко

от М. Вишняка (одного из редакторов «Современных записок») о скором появлении в его журнале «замечательной вещи» В. Набокова, они в тот момент подумали: «Нет, этот, пожалуй, не станет «нашим Олешей» («Курсив мой»).

В книге «Курсив мой» Берберова прежде всего восторгается мастерством молодого писателя, обладателя «собственного видения мира». Она отмечает у Олеши владение интонацией, гротеском, гиперболой, музыкальностью, неожиданными поворотами воображения, внутренними приемами инверсии. Среди главных достоинств Олеши, по мнению Берберовой, «уменье косвенного (окольного) показа действительности (выделено И. П.)». Берберова считала, что в «Зависти» «Олеша – один из немногих сейчас в России, который знает, что такое подтекст (выделено И. П.) и его роль в прозаическом произведении». «Сознательность его (Олеши – И. П.) в осуществлении задач, – продолжает Берберова, – и контроль над этим осуществлением, и превосходный «баланс» романа были поразительны» (Берберова Н. Курсив мой. Октябрь. 1988. № 12. С. 199).

Из этой оценки Берберовой явствует, что она различает в романе «Зависть» Олеши некий подтекст, доступный лишь умеющему читать между строк. Между тем, назвав очень важный приём Олеши – «окольный способ показа действительности», Берберова не расшифровывает, что она имела в виду.

Об использовании подтекста в «Зависти», который раскрывается лишь во втором прочтении, написал в эмиграции писатель и литературовед Леонид Ржевский. Глава на эту тему, написанная в 1960-е годы, входит в его большую работу «Тайнопись в послеоктябрьской литературе» (См. сб-к: Ржевский Л. К вершинам творческого слова. Литературоведческие статьи и отклики. Norwich Press, 1990).

Ржевский считал, что «двоякость прочтения выступает из подтекста (выделено И. П.)», который «является важнейшим компонентом и ощущение которого не оставляет читателя ни на минуту» (С.112). В своих суждениях Ржевский солидаризуется с Аркадием Белинковым, который писал в статье «Поэт и толстяк»: «Критики не могли закрывать глаза на то, что писатель с иронией и презрением относится к своему герою (Андрею Бабичеву), пытаясь выдать его за образец, не для себя, конечно, но для читателей» (Белинков А. Поэт и толстяк. Фрагмент книги «Сдача и гибель советского интеллигента. Юрий Олеша». «Байкал», 1968, № 1).

Обратимся к тексту «Зависти». Неоднозначность образа Андрея Бабичева не позволяет говорить о презрении к нему Олеши. Станет ли персонаж, якобы заслуживший презрение автора, совершать добрый поступок: из жалости подбирать незнакомого пьяного юношу, валяющегося на улице, и поселять его у себя в квартире? Будет ли антигерой наделён писателем прошлым каторжанина? (Об этой странице жизни Андрея Бабичева сказано в тексте скупо, но выразительно в момент объяснения шрама на груди комиссара). Будет ли отрицательный герой столько неистовой энергии вкладывать в задуманное им замечательное дело: постройку фабрики, которая обеспечит народ вкусными обедами за копейки? И будет ли он с той же благородной целью – накормить массы – заботиться о новом питательном и аппетитном сорте колбасы?

Однако Андрей Бабичев подан двойственно. Кавалеров презирает его за толстокожесть, отсутствие эстетического чувства, малую начитанность (Бабичев не знает, кто такая Иокаста). И что самое мрачное, Бабичев уже ощущает силу чиновничьей власти, способен своей волей отправить родного брата в ГПУ. В этом эпизоде, который не оканчивается в романе ничем драматическим, кроется догадка Олеши, догадка чуткого художника, о возможности будущего перерождения бабичевых из искренних энтузиастов и слуг народа в их прямую противоположность – элитарную касту, партийную номенклатуру.

Думается, двоякость прочтения образа Андрея Бабичева, как и романа в целом, вытекает не из подтекста, она сознательно и открыто заложена автором в самом тексте романа. Олеша будто следовал точке зрения позднего Чехова, который считал, что нельзя рисовать литературных персонажей только чёрной или только белой красками, и сам смешивал эти краски в портретах своих героев.

Ржевский, на мой взгляд, был также далёк от истины, когда писал в своей статье: «Даже и само заглавие «Зависть» криптографично: Кавалерову по сути духовной его устремлённости завидовать было некому» (Ржевский Л. Тайнопись в послеоктябрьской литературе. С.114).

Снова вчитаемся в текст. Вот первые, как будто едва заметные, образцы этой зависти. Кавалеров – случайный жилец в квартире Андрея Бабичева. Он живёт здесь всего две недели, отвечает на телефонные звонки по просьбе хозяина квартиры. Повествование ведётся от имени Кавалерова:

«Хлебопродукт вызывает директора треста Бабичева. Бабичев в Главконцесскоме. Какое мне дело до этого? Но я ощущаю приятность тот того, что принимаю косвенное участие в судьбе Хлебопродукта и Бабичева. Я испытываю административный восторг. Но ведь роль моя ничтожна. Холуйская роль. В чём же дело? Я уважаю его? Боюсь его? Нет. Я считаю, что я не хуже, чем он. Я не обыватель. Я докажу это».

А вот пример зависти Кавалерова ещё более серьёзный и убедительный. Вместе с Андреем Бабичевым Кавалеров попадает на аэродром, где должно произойти торжество демонстрации самолёта новой конструкции. Психологическое состояние героя в этой ситуации описано Олешей с чрезвычайной тонкостью. Перед нами вновь эпизод самораскрытия Кавалерова:

«– Пропустите меня, товарищ! – повторил я, тронув военного за рукав…

– Но я же там был. Я только на минуту уходил. Я с Бабичевым!

Нужно было показать пригласительный билет. Я не имел его: Бабичев просто захватил меня с собой… И здесь, за барьером, было отличное место для наблюдения. Но я настаивал. Нечто более значительное, чем просто желание видеть всё вблизи, заставило меня полезть на стену. Я вдруг ясно осознал свою непринадлежность к тем, которых созвали ради большого и важного дела, полную ненужность моего присутствия среди них, оторванность от всего большого, что делали эти люди – здесь ли, на поле, или где-либо в других местах.

– Товарищ, я же не простой гражданин, – заволновался я… – Что я вам? Обыватель? Будьте добры пропустить. Я оттуда. (Рукой я махнул на группу людей, встречавших наркомвоена).

– Вы не оттуда, – улыбнулся военный.

– Спросите товарища Бабичева!»

Когда на зов Кавалерова Бабичев не откликается, Кавалеров сначала «готов был заплакать», а потом, от обиды, впадает в агрессию, переходит к оскорблениям (хотя отошёл от Бабичева по своей воле, из той же зависти, что Бабичев – «грандиозный, выше всех плечами, аркой плеч» моментально стал центром внимания группы собравшихся ответственных работников):

«Тогда я поднялся на носки и… послал в ту недостижимую сторону звенящий вопль:

– Колбасник!

И ещё раз:

– Колбасник!

И ещё много раз:

– Колбасник! Колбасник! Колбасник!

<…> Я покинул аэродром.

Но праздник, шумевший там, манил меня».

Масштаб больших и важных дел, энтузиазм их созидателей притягательны. Им можно и должно завидовать. Кавалеров в романе явно страдает от непричастности к большому делу.

Ржевский увидел в «Зависти» Олеши одну «внутреннюю тему»: художник и власть. Его справедливо волновал вопрос, который он и сформулировал в