Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Министерства внутренних дел650. В этой связи вполне достоверной кажется реплика Александра I, сказанная им в 1816 году в ответ на рапорт московского генерал-губернатора А. П. Тормасова об открытии в древней столице ложи «Александра тройственного согласия», относящейся к союзу «Астрея»: «Я не даю явного позволения, но смотрю сквозь пальцы. Опытом дознано, что в них (ложах. – Т. А.) нет ничего вредного, и потому предоставляю на твою волю»651.

Но именно с этого времени российскому правительству стало известно о деятельности Тугендбунда по вовлечению в свои «сети» русских офицеров и чиновников. Об этом свидетельствует донесение от 14 февраля 1816 года младшего брата И. И. Дибича Федора, являвшегося офицером для особых поручений при генерал-фельдмаршале М. Б. Барклае-де-Толли. В своем рапорте начальнику штаба 1‑й армии И. И. Дибичу Ф. И. Дибич писал:

В армии распространяется между офицерами такой же дух политического вольномыслия, как между офицерами королевской прусской гвардии, которые открыто утверждали, что государи не нужны и что вследствие общего развития человечества обязательно единственным образом правления будут республики; среди русских этот дух распространяется <…> благодаря их завербованию в тайные общества – так же, как во Франции, Пруссии, Варшаве и Петербурге652.

Декабристские материалы подтверждают это донесение. М. А. Фонвизин в своих записках писал, что

в походах по Германии и Франции многие из наших молодых людей познакомились с германскими офицерами, членами прусского тайного союза (Tugendbund), который так благотворно приготовил восстание в Пруссии и содействовал ее освобождению, и с французскими либералами. В откровенных беседах с ними наши молодые люди нечувствительно усвоили их свободный образ мыслей и стремление к конституционным учреждениям, стыдясь за Россию, так глубоко униженную самовластием653.

Неудивительно, что российское правительство с особым вниманием стало относиться к самому феномену тайного общества и его влиянию на внутри- и внешнеполитические дела. Однако вряд ли можно согласиться с классическим историографическим положением о резкой смене политики Александра I в отношении общественного конспиративного движения под воздействием Семеновской истории, европейских революций и политической идеологии В.-К. Меттерниха654. Восстание Семеновского полка (1820), военные революции в Испании (1808–1814, 1820–1823), Португалии (1808–1810, 1820–1823), Неаполе и Пьемонте (1820–1821) и греческое восстание против турецкого ига (1821–1822), имевшие как антифеодальный, антиабсолютистский, так и национально-освободительный характер, только усилили настороженное отношение Александра I к тайным обществам всех типов, способствовали формированию его устойчивого представления об опасности их деятельности. Ведь революции были подготовлены и возглавлялись испанскими, португальскими и итальянскими карбонарскими вентами655, а греческое восстание возглавил член тайного общества «Филики Этерия» (Гетерия), генерал-майор русской службы А. К. Ипсиланти, являвшийся с 1816 года адъютантом Александра I.

Европейская конспирация, являвшаяся «пружиной» революционно-освободительных процессов и имевшая в России аналоги различных модификаций, а также эскалация во второй половине 1810‑х – начале 1820‑х годов европейского либерально-конституционного движения, его воздействие на русское общество и армию потребовали от правительства аналитического осмысления этих явлений. К 1820 году относится записка на французском языке «О причинах и ходе народно-освободительного восстания карбонаров в Неаполе» младшего брата А. Х. Бенкендорфа – генерал-майора К. Х. Бенкендорфа, посланника при вюртембергском и баденском дворах, выполнявшего не только дипломатическую миссию, но по заданию правительства осуществлявшего также сбор информации и аналитическое осмысление западного «карбонаризма». В своей записке К. Х. Бенкендорф, стремясь выявить причины военной революции в Неаполе, особое внимание уделил «тайным обществам карбонаров, подготовившим и совершившим бунт». Анализ их социального состава, принципов организации и программы привел автора к выводу об антигосударственной и антиобщественной сущности карбонарских вент, поскольку их цель состояла «в уничтожении законных правительств»656. Схожие идеи прослеживаются в донесении (1821) полковника Германа на имя военного министра П. И. Меллера-Закомельского, в котором дан анализ процесса усиления конституционного движения в Пруссии. Автор подчеркивал, что либерально-конституционные устремления в обществе, а особенно в армии, столь же опасны, как и революционные, ввиду их дестабилизирующего влияния на внутреннюю безопасность государства657. В этой связи особое внимание правительство обратило на германские тайные общества658 – прежде всего Союз добродетели или Тугендбунд, – стремясь проследить историю его бытования и рассмотреть сферы деятельности659.

Эскалации негативного отношения Александра I к феномену тайных обществ, военным революциям, безусловно, способствовало неожиданное для него восстание элитного и любимого им Семеновского полка (16–18 октября 1820 года). И хотя это не было восстанием в политическом смысле, а являлось отражением недостаточной военной дисциплины в войсках после наполеоновских походов660, тем не менее император воспринял бунт семеновцев как плод деятельности российских заговорщиков, направляемых из одного невидимого разрушительного европейского центра революционеров. Несмотря на единодушное противоположное мнение военного командования, Александр I твердо верил, что «зло пришло извне от карбонариев»661. Так, устойчивая радикально-политическая репутация и антигосударственная направленность конспиративного движения все более укреплялась в сознании императора, которому сама идея революции – «сверху» или «снизу» – теперь не представлялась законной и оправданной.

Здесь следует подчеркнуть, что первое сообщение о «военном мятеже» в столице Александр I получил уже 19 октября 1820 года из всеподданнейшего донесения генерал-адъютанта И. В. Васильчикова, то есть еще до получения австрийским посольством 3 ноября того же года извещения о восстании в Семеновском полку. Поэтому классическая историографическая традиция – что Александр I под влиянием В.-К. Меттерниха посчитал Семеновскую историю делом рук российских инсургентов, направляемых из парижского центра, – не представляется верной. В дневнике князя за это время есть такая запись:

Царь полагает, что должна быть какая-нибудь причина для того, чтобы три тысячи русских солдат решились на поступок, так мало согласующийся с народным характером. Он доходит до того, что воображает, что не кто иной, как радикалы, устроили все это, чтобы застращать его и принудить вернуться в Петербург. Я не разделяю его мнения <…>. Я не верю этому, было бы чересчур, если бы в России радикалы могли распоряжаться целым полком662.

Семеновская история не только усилила консервативные тенденции в политическом мировоззрении императора, но обострила внимание правительства к вопросам военной дисциплины, внутренней безопасности государства и способствовала формированию системы административных «идей и практик, позволяющих правительству оперативно реагировать в чрезвычайных обстоятельствах»663. Устрашенному «карбонаризмом» Александру I казалось, что нет иных тактических средств усиления боеспособности армии и сопротивления западноевропейским революционным идеям, кроме как формирование новых средств укрепления государственной безопасности. Еще находясь на конгрессе Священного союза в Лайбахе в январе 1821 года, он санкционировал создание в Петербурге особой военной полиции при Гвардейском корпусе, которая должна была собирать сведения не только о происшествиях в гвардии, но, главное, «о расположении умов, о замыслах и намерениях» офицеров. Кроме этого, на петербургского генерал-губернатора М. А. Милорадовича императором было возложено поручение контролировать политические настроения в столичном обществе и армии в связи с Семеновской историей и революционными событиями в Европе. Об этом свидетельствуют донесения М. А. Милорадовича Александру I с октября 1820 по апрель 1821 года, найденные в кабинете императора после его смерти664.

Внутренняя безопасность могла быть гарантирована, государственность укреплена усилением правительственного надзора за идеологическими процессами, происходящими прежде всего в военной среде. Особенные опасения императора, членов царской семьи и военачальников вызывал масштаб либерализации молодого офицерства, воспринимаемый ими как результат влияния южноевропейских революций. В марте 1821 года И. В. Васильчиков писал из Петербурга П. М. Волконскому, находившемуся вместе с Александром I на конгрессе в Лайбахе:

Известие о Пьемонтской революции произвело здесь сильное впечатление, любезный друг; люди благоразумные в отчаянии, но большая часть молодежи в восторге от всего того, что происходит, и не скрывает этого нисколько <…> офицеры не желают идти воевать против неаполитанцев. Вы можете по этому судить, как успешно распространились у нас либеральные мысли665.

О том, с каким вниманием Александр I и его окружение относились к процессу либерализации армии, свидетельствует также записка от 19 мая 1821 года