Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

Доноситель проследил генезис декабристской конспирации, раскрыл перед властью данные о ее составе и политических целях, информировал о Петербургском совещании в марте 1820 года и Московском съезде в январе–феврале 1821 года, преобразовании Союза спасения в Союз благоденствия и последнего в две отрасли – Северную и Южную. Сами декабристы ретроспективно подчеркивали, что «императору было не только известно о существовании в России тайных обществ, но он знал и фамилии многих из участников»682.

Александр ознакомился с запиской М. К. Грибовского после возвращения летом 1821 года с конгресса Священного союза в Лайбахе. Когда император появился в Петербурге, то И. В. Васильчиков лично ему доложил информацию, содержащуюся в записке. Как вспоминал князь,

государь при словах о заговоре, которые, по-видимому, не были для него неожиданными, не обнаружил ни удивления, ни гнева и не только не дал приказания арестовать или выслать членов Тайного общества, но даже определенно указал, что «не ему с ними быть жестоким», но находился в самом мрачном положении духа683.

Сын И. В. Васильчикова – А. И. Васильчиков, со слов отца, указывал, что «государь ни в этот раз (в 1821 году), ни позже, несмотря на убедительную просьбу моего отца, не согласился принять меры против заговорщиков и говорил ему: „Никогда не прощу себе, что я сам заронил первое семя сего зла“»684.

Вопрос о причинах подобного поведения монарха, поставленный в советской литературе685, современными исследователями трактуется как политическая толерантность и гуманизм Александра I686. Однако анализ официальных материалов и источников личного происхождения позволяет сделать вывод, что отказ Александра I от политики репрессий в отношении членов Тайного общества основывался не на его политической толерантности, а на прагматике государственных интересов. Напрямую связанные с внешней и внутренней безопасностью Российской империи687, они были обусловлены целым комплексом внешне- и внутриполитических причин.

В обстановке международной нестабильности гласный судебный процесс был невыгоден императору, стремившемуся строить взаимоотношения с западными партнерами на условиях доминирования России в европейской политике. Провал русской дипломатии в греческом вопросе еще более актуализировал это стремление. Даже В.-К. Меттерниху казалось, что не

Россия ведет нас, а мы ведем императора Александра по множеству совсем простых истин. Ему нужны советы, а он потерял всех своих советников. Каподистриа выглядит в его глазах как глава карбонариев. Он не доверяет своей армии, своим министрам, своему дворянству, своему народу688.

Поскольку все европейские революции 1820‑х годов были подготовлены адептами политической конспирации, публичное признание правительством деятельности российского политического Тайного общества умалило бы державное могущество империи, которую также «легко возмутить». Это могло ослабить позиции России в европейском альянсе. По свидетельству С. Н. Глинки, после получения на конгрессе в Троппау известия о «бунте» Семеновского полка Александр I стал заверять В.‑К. Меттерниха, что «он ручается головою, что у него в России никаких не будет восстаний». На что австрийский дипломат с сарказмом отвечал: «Государь, не теряйте голову; она слишком драгоценна для России и для Европы»689.

Немаловажным обстоятельством в системе мотивационных обоснований оказывалось наличие секретных протоколов конгрессов Священного союза о праве вмешательства союзных правительств во внутренние дела субъекта Союза, если в нем «зафиксировано» революционное движение. И хотя для применения интервенции союзнических войск был необходим официальный призыв о помощи, тем не менее сам факт их существования, надо думать, удерживал Александра I от явных политических акций в отношении российских инсургентов.

Что касается внутриполитического среза, то он также имел несколько аспектов. Как уже отмечалось, самый информативно насыщенный донос Александр I получил на Союз благоденствия от члена общества и тайного агента М. К. Грибовского, но в нем говорилось о либерально-просветительском обществе, направленность деятельности которого совпадала с правительственными планами долговременной социально-экономической и идеологической подготовки к проведению кардинальных реформ. Более того, Союз являл собой политическую организацию, которая не только не была революционной, антиправительственной, но и стремилась поддержать и укрепить реформаторские устремления верховной власти690. По мнению М. С. Лунина, «нравственный толчок» от распространения Союзом идей был так силен, что «император Александр счел нужным обещать, что дарует конституцию русским, как скоро они будут в состоянии оценить ее пользу (Речь при открытии Варшавского сейма 15 марта 1818 г.)»691.

Донос М. К. Грибовского способствовал «спокойному», хотя и осторожному отношению Александра I к Тайному обществу даже в 1822–1825 годах. Ведь доноситель, с одной стороны, подчеркивал узость социальной основы политической конспирации, а с другой – демонстрировал позитивную и отвечающую российским условиям и народному духу сущность абсолютистской власти. Ее главные достоинства заключались в сохранении внутренней безопасности страны и гарантии от революционных потрясений. М. К. Грибовский подчеркивал: «Буйные головы обманулись бы в бессмысленной надежде на всеобщее содействие». «Русские столь привыкли к образу настоящего правления, под которым живут спокойно и счастливо и который соответствует местному положению, обстоятельству и духу народа, что и мыслить о переменах не допустят»692. Все это давало определенные политические ручательства и не требовало жестких репрессий. И Александр I приказал продолжать наблюдение, бдительный контроль и сбор информации секретными службами.

Вместе с тем донос усилил уверенность императора в могуществе и финансовых возможностях декабристского Тайного общества. На то, что Александр I считал его очень сильной и многочисленной нелегальной организацией, обращал внимание ее руководителей генерал А. П. Ермолов. Как вспоминал Н. И. Тургенев, генерал, вернувшийся в 1822 году с Кавказа, «сказал некоторым из нас: „Государь знает, зачем вы здесь собрались, но он уверен, что организация ваша весьма многочисленна; если бы он знал, что вас так мало, то, может быть, решился бы сыграть с вами какую-нибудь скверную шутку“». Как комментировал сам Н. И. Тургенев, «этот генерал часто виделся с императором в Петербурге, считал его способным питать подобные замыслы и полагал, что тот не приводит их в исполнение только из страха, что придется иметь дело с большим числом людей. <…> Правительство, видимо, преувеличивало важность общества»693. Согласно опосредованному свидетельству И. Д. Якушкина, Александр I как-то сказал П. М. Волконскому, пытавшемуся его успокоить насчет Тайного общества: «Ты ничего не понимаешь, эти люди могут все: кого хотят возвысить или уронить в общем мнении; к тому же они имеют огромные средства»694. Поэтому не кажутся столь парадоксальными слова М. С. Лунина, что «в продолжение десяти лет или правительство было заодно с заговором, или оно не смело его уничтожить: и того и другого допустить невозможно» [«Il en résulterait que le Gouvernement a toléré pendant dix ans une conspiration, ou qu’il n’a pas osé la déjouer: deux conséquents également inadmissibles»]695.

Немаловажную роль в утверждении толерантной правительственной политики в отношении Тайного общества сыграла беспечность сановников и военачальников. Военное командование в Петербурге – начальник Главного штаба Е. И. В. П. М. Волконский и военный губернатор Северной столицы М. А. Милорадович, а также министр внутренних дел В. П. Кочубей с первых чисел ноября 1820 года имели агентурные сведения о существовании в столице «зловредного тайного союза». Однако, считая сведения доносителя А. Н. Ронова ложными, они невольно дезинформировали Александра I. Так, В. П. Кочубей во всеподданнейшем письме от 20 ноября 1820 года, информируя императора «о слухах, что в Санкт-Петербурге составилось общество, враждебное правительству», высказал свои сомнения в существовании антиправительственной оппозиции696. Военачальники 2‑й армии – П. Х. Витгенштейн, П. Д. Киселев, И. В. Сабанеев, после доноса члена Союза благоденствия И. М. Юмина от 5 февраля 1822 года имевшие сведения о деятельности политической конспирации в своих войсках, стремились уйти от ответственности и обезопасить себя от обвинения в «разложении» армии. В донесениях в Петербург они «глушили» политическую составляющую дел о конспиративном движении в своих частях и усиливали дисциплинарную697.

Но и сам Александр I не спешил использовать решительные меры против «злоумышленников». Даже после провала правительственной провокации по внедрению генерала И. О. Витта его секретным агентом А. К. Бошняком в Южное общество в мае–августе