Безопасность Российской империи. Проблемы, дискурсы, практики в XVIII–XIX веках - Коллектив авторов

императора выдвинуть на первый план угрозу пугачевщины и завуалировать угрозу, исходившую от дворянской фронды: «Его величество использует освобождение крестьян только в качестве повода, чтобы подавить единственный класс, который до сих пор сопротивлялся проявлениям тирании»709.

Об опасениях Александра I, «возбудить неудовольствие дворянства» и вызвать «внутренние смуты» «при освобождении 20 млн. рабов-пролетариев», писал в 1826 году декабрист Н. В. Басаргин. Он отмечал, что «сам император желал этого освобождения», но соображения безопасности не позволили полностью реализовать намеченные меры710. О том же пишет и С. В. Мироненко: император все более ясно осознавал, что кардинальное преобразование страны может быть осуществлено «только насилием над своей собственной опорой – высшей бюрократией и стоявшей за ней массой бюрократов и помещиков»711.

В этих условиях формирование из крепостного крестьянства класса свободных людей с гражданскими правами712 рассматривалось как возможность приобрести более надежную и многочисленную социальную опору, нежели дворянство, для создания своеобразного противовеса дворянской оппозиции. Характерны слова Александра I своему флигель-адъютанту в 1818 году, что он «непременно желает освободить и освободит крестьян от зависимости помещиков», а когда тот заговорил о возможном сопротивлении помещиков его намерениям, император ответил: «Если дворяне будут противиться, я уеду со всей своей фамилией в Варшаву и оттуда пришлю указ». Здесь, с одной стороны, просматривается «упорное желание продвинуть вперед дело» крестьянского освобождения, а с другой – «страх перед возможной реакцией российского дворянства»713. Не афишируемая правительством угроза со стороны господствующего класса тем не менее явственно им ощущалась. Власть всячески старалась ослабить первое сословие государства, заставив пожертвовать частью своих привилегий, одной из которых было владение крепостными. С этой целью монарх прибегал к преувеличению угрозы крестьянских выступлений, которая объявлялась главной и наиболее опасной и устранение которой требовало применения чрезвычайных мер. Вполне вероятно, многократно повторенные Александром I аргументы в пользу такого подхода убедили и его самого в неотвратимости крестьянского выступления, если ничего не предпринимать для снятия напряженности.

В данном случае можно говорить о секьюритизации властью крестьянского вопроса: сначала она его политизировала – сделала широко обсуждаемым (насколько это возможно в самодержавном государстве), вынеся на рассмотрение в высший законосовещательный орган империи Государственный совет, а затем объявила недовольство крестьян существующим порядком вещей экзистенциальной угрозой. Когда самодержавный монарх, непререкаемый и абсолютный авторитет для подданных, объявлял актуальной ту или иную проблему, он тем самым переводил ее в ранг угрозы, из чего вытекала правомерность любых мер для противодействия ей. И монархи пользовались этим. Общество легче было убедить в необходимости чрезвычайных мер, когда проблема ассоциировалась с прошлыми бедами, в данном случае – с восстанием под руководством Е. И. Пугачева. Перевод крестьянской проблемы в ранг угрозы давал правительству возможность добиться уступок со стороны дворянства, осторожно лавируя между Сциллой (дворянским недовольством) и Харибдой (крестьянскими выступлениями).

Дискуссия в Государственном совете о запрещении продавать крестьян без земли в 1801–1802 годах закончилась ничем. Александр I временно отступает и выбирает другой путь – он обставляет принятие ряда законов о крестьянах как исполнение желания отдельных дворян; так будет и при его брате Николае I, и при племяннике Александре II. Самым известным законом подобного рода стал указ о свободных хлебопашцах 20 февраля 1803 года, принятый по инициативе С. П. Румянцева, пожелавшего дать своим крестьянам землю и свободу. Это «пожелание» стало откликом на сделанное Румянцеву монархом предложение, от которого он не мог отказаться. Воспользоваться указом мог любой землевладелец, отпустив своих крестьян на волю с предоставлением им земельных наделов в собственность, при этом и личная свобода, и земля крестьянами выкупались714. Этот законодательный акт впервые определил порядок отпуска крепостных на свободу и сыграл важную роль в теоретическом осмыслении принципов преобразования крепостного права: с его дополнением и пересмотром связана деятельность большинства секретных комитетов по крестьянскому вопросу первой половины XIX века.

Остзейские губернии: репетиция общеимперского преобразования

В то же время Александр I решил начать аграрные преобразования с западных границ империи. Такое решение было принято им не в последнюю очередь из‑за аналогичных мероприятий в соседних с Российской империей странах. Так, в 1807 году в Пруссии был издан закон, даровавший крестьянам личную свободу – крестьянин освобождался от «наследственного подданства» помещику, причем без всякого выкупа. Отныне любой крестьянин мог покидать помещика и прежнее место жительства, выбирать новую профессию, вступать брак по своему усмотрению. Однако это не означало коренных преобразований в деревне: малоземельные крестьяне, получив личную свободу и не получив земли, оставались на земле помещика и несли за нее повинности. И только в 1817 году прусское правительство издало указ о регулировании крестьянских повинностей, а в 1821 году начался выкуп их крестьянами. Эти меры вызвали определенный резонанс и при тесных связях дома Романовых с прусской королевской семьей не могли остаться неизвестными российскому императору.

В 1807 году Наполеон отменил личную крепостную зависимость в Герцогстве Варшавском. Там помещики признавались единственными собственниками земли, в том числе и находившейся в пользовании крестьян, вследствие чего начался массовый сгон крестьян с их наделов и рост помещичьей запашки, а в тех случаях, когда помещики оставляли крестьян на своей земле, оформляя с ними договор аренды, происходил пересмотр и повышение размера барщины и других повинностей крестьян за пользование наделами. Польская реформа очень напоминает остзейские реформы Александра I 1816–1819 годов715 (см. ниже). Можно говорить о рецепции прусских и польских аграрных преобразований в российской практике и о реализации схожих законодательных проектов.

Именно самые западные губернии империи – прибалтийские – стали первым опытным полем для проведения преобразований в деревне. В 1804 году там началась аграрная реформа. «Положения» для поселян Лифляндской и Эстляндской губерний716 декларировали прикрепление ограниченно свободных крестьян к земле путем предоставления ее в семейное наследственное пользование; это рассматривалось как этап окончательного освобождения с выкупом наделов. По «Положениям» 1804 года крестьян нельзя было продавать, покупать и закладывать без земли, барщина ограничивалась двумя днями в неделю, а повинности определялись в зависимости от доходности земли. Частично изменялся правовой статус крестьян: отменена была обязательность согласия помещика на брак крестьян, назначение в рекруты передавалось крестьянским судам. Таким образом, в Лифляндии и Эстляндии фактически началось проведение инвентарной реформы: происходила опись границ, состава и состояния помещичьих имений, в соответствии с которыми устанавливались фиксированные размеры наделов и повинностей крестьян. Без разрешения государственных органов помещики не могли уменьшать размеры предоставляемых крестьянам наделов и увеличивать размеры повинностей717. Это должно было укрепить положение крестьян. На практике преобразования проходили крайне медленно, изданные законоположения не исполнялись, реформа буксовала. Вскоре по требованию эстляндского дворянства она была свернута. Произошел крутой разворот, и с 1816 по 1819 год в трех прибалтийских губерниях718 было проведено личное безземельное освобождение (польский вариант освобождения!), разорительные последствия которого для крестьян наиболее ярко проявились уже в следующее царствование.

Таким образом, стремление Александра упрочить положение крестьян и, возможно, подспудно двигавшее им желание тем самым ослабить экономическое положение и политическое значение дворянства привели к ряду аграрных преобразований. Однако их реализация не была до конца успешной, ей «противостояла толщь дворянского сословия, не желавшего ничего менять в этом отношении»719.

Борьба мнений: противники и сторонники преобразований

Большинство провинциального и близкого к нему в столицах (особенно в Москве) дворянства было против вмешательства власти в его отношения с крепостными, считало их освобождение несвоевременным. Их идеологами стали представители консервативного направления общественной мысли720. Они отстаивали незыблемость сложившегося порядка, апеллируя к следующим доводам: во-первых, к существованию архаичного противопоставления: помещики – отцы, крестьяне – их дети721; во-вторых, к экономической необходимости: если крестьян освободить, то они уйдут в более доходные сферы, что приведет к упадку сельского хозяйства; в-третьих, к соображениям государственной безопасности: ликвидация помещичьего (полицмейстерского) контроля