Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

самое лучшее украшение Баязета, то они отговаривались бессилием своим остановить курдов, которые могли ограбить их самих. Кроме за́мка, во всем городе медики не нашли и других строений, удобных для помещения госпиталя, и потому часть больных продолжали оставлять в отряде, в лазаретных палатках, а часть, требовавших продолжительного лечения, отправляли в Эривань.

Лагерь на р. Гернауке имел все удобства хорошей стоянки. Хотя по показанию жителей вода в этой реке не совсем здорова для пищи, но по их показанию вода бо́льшей части рек Баязетского санджака также нехороша, за исключением воды в Баязете, с. Арзапе и некоторых горных источников, где не было возможности и расчета располагать отряд. Действительно, при расположении на Тернауке люди продолжали болеть поносом, как и прежде, что, впрочем, вскоре прошло, или оттого, что к воде привыкли, или оттого, что наступало прохладное время, когда болезненность прекращается. На Гернауке, выше нашего лагеря, находились куртинские зимовники, и это доказывало, что вода не была положительно вредна. Лучший признак годности воды есть тот, что на ней поселились местные жители. В продолжение жаркого времени нам случалось останавливаться и стоять на разных речках и на горных ручьях, в которых вода превосходна, но люди все-таки болели поносом, и медики пришли наконец к заключению, что на болезненность имеет влияние не одно дурное свойство воды, но еще более то, что в здешних горных речках вода холодна, и люди, напившись ее на походе, в жаркий день или после горячей пищи, простуживали желудки. Избежать этого невозможно. Позади и с левой стороны лагеря находились обширные луга, доставлявшие нам подножный корм. В Баязете мы нашли часть заготовленных турками и брошенных нами ячменя и пшеницы и могли покупать некоторые вещи и предметы продовольствия, даже огородные овощи, которые возделываются во всем Баязетском пашалыке только в Баязете и Топрах-Кале; в других местах их вовсе нет. Из Персии нам доставляли, как контрабанду, ячмень по сходной цене. Курды, видя, что мы обходимся с ними хорошо и что нам можно выгодно продавать свои произведения, сближались с нами все более и более, стали смело приезжать в наш лагерь и пригонять на продажу скот даже из-за Алла-Дага. Впоследствии, до самого ухода нашего из Баязетского санджака, толпы их постоянно наполняли наш лагерь; мы ни в чем не нуждались, имели в изобилии продовольственные предметы, и в лагере был постоянный базар. Неудобство свободного доступа в лагерь всех жителей, доставлявшего неприятелю средства узнать о нашей численности, было неизбежно; предосторожности скрыть свое число в неприятельском крае вообще напрасны, а для нас не было в том никакой цели. В свободное время мы ездили в гости к почетным жителям Баязета, заходили в лавки и кофейни, где пили турецкий кофе и слушали местных певцов импровизаторов, – и это доставляло некоторое развлечение. Самое местоположение, окружавшее лагерь, было живописно. Перед нами были разноцветные Баязетские горы, правее и позади – торчащие из земли дикие скалы с зубчатой, как громадная вила, вершиной, будто выдвинутая из преисподней одна из декораций ада, а левее и позади масса Большого Арарата, видимая во всем величии от подошвы до вечно снежной вершины, и за ним, еще левее, конусообразная вершина Малого Арарата. Правее Баязета по направлению на Кизиль-дизу, в хребте Алла-Дага, стояла вершина когда-то огнедышащей горы, которая давно, вероятно более тысячи лет тому назад, залила свои бока черной лавой и засыпала ее кусками на далекое расстояние все окрестности долины Баязета, остающиеся до сих пор бесплодными; на грунте лавы не растет ни одной былинки. Окружавшие нас горы так высоки, что широкая низменная долина Баязета кажется узкой тесниной; горы будто возле нас возвышаются над нашими головами. Между Араратом и Евфратом суровые картины Ветхого Завета приходили невольно и часто на память и возникали живыми перед нашими глазами. В минуту южной грозы, когда черные тучи сходили с отдаленных вершин и катились, будто в гневе, вниз по горным бокам широкими волнами, гремя и сверкая молниями, воображение ждало чего-то необыкновенного.

Вообще Эриванский отряд во все время войны пользовался бо́льшими удобствами, чем Александропольский отряд, имея возможность часто переменять места и от этого находить в крае все необходимые продовольственные предметы, покупкой у жителей и захватом заготовленного турками. Нижние чины были вполне довольны своим положением; даже содержание ночных цепей не утомляло их, потому что мы не выставляли почти никаких цепей, а ограничивались содержанием от пехоты нескольких парных часовых близ лагеря, иногда одних часовых у ружей, а от кавалерии содержанием трех или четырех небольших дальних постов на всех главных путях, – и собственно эти-то кавалерийские посты охраняли нас от нечаянного нападения. Мы сделались самонадеянны и были убеждены, что турки не осмелятся напасть на нас врасплох. Если это убеждение не доходит до слепой хвастливости, то оно имеет свою выгоду. Осторожность на войне необходима, но сообразная с надобностью. Война не есть ученье, не расчет быть излишне осторожным, когда нет опасности, для того только, чтобы приучать людей быть осторожными, когда явится опасность. Осторожность является сама собой и поддерживается наблюдением за ней начальников. На войне являются новые потребности действительной, настоящей надобности, гораздо важнейшие, чем ученье. Настоящая осторожность заключается не в цепях и аванпостной службе, а в общем порядке в отряде и во всегдашней подвижности и готовности его встретить неприятеля, – между прочим, в том, чтобы люди не расходились из лагеря, выходили из него недалеко в командах и всегда с ружьями. Последнее обстоятельство часто упускается из виду: если солдат не привыкнет быть всегда с ружьем, то оно делается ему в тягость, и он пользуется всяким предлогом, чтобы оставить его в лагере. Но еще лучше, когда войска, от частых встреч с неприятелем и постоянной опасности, привыкнут к ней и не пугаются никакой нечаянности; нечаянность есть самая дурная сторона даже небольшой опасности. Излишняя несвоевременная служба цепей, как наружная мера осторожности, более вредна, чем полезна, потому что роняет дух войск, внушает уважение к неприятелю, особенно когда его еще не видели, заставляет предполагать, что враг должно быть силен, храбр и опасен, когда начальство боится его; но когда убедятся, что враг вовсе не опасен, то излишние цепи роняют в глазах нижних чинов самих начальников, как излишне боязливых, и делают самую службу цепей, секретов и разъездов несносной как бесполезную и напрасную, и утомляя совершенно напрасно людей, присоединяют к физическому изнурению нравственное утомление, делающее войну скучной, а людей без энергии, крайне необходимой для боя. Эта мысль может относиться и ко всем другим распоряжениям начальства, делаемым еще задолго до решительной