Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Архив Президента Республики Казахстан. Д. № 33258

Все встало на свои места: автобиография по запросу, приглашение на работу – похоже, Владимир Дегтярёв обретает нового защитника в лице Кольской станции. Это не просто новая должность, это – шанс ускользнуть – и, возможно, спастись. Дегтярёв далеко от столиц, в горах, среди ледников и альпийских трав. Если и был способ избежать репрессий, то, вероятно, он выглядел именно так.

Что происходило в заповеднике в те годы? Какими были последние годы жизни Дегтярёва? Ответа нет. На мои запросы в архив Алма-Атинского заповедника – а их было несколько – никакой реакции я так и не получила. Тем ценнее оказалось одно живое свидетельство о встрече с Дегтярёвым, которое чудом сохранилось в частной переписке.

Это свидетельство принадлежит Надежде Шульц, студентке биофака МГУ. Летом 1938 года она вместе с несколькими однокурсницами отправляется в экспедицию в Алма-Атинский заповедник – под руководством зоолога, профессора Сергея Огнёва. Из Алма-Аты она пишет письмо в Москву своему мужу.

Мне удалось связаться с родственниками Надежды, и ее сын Алексей Крюков показал письма из семейного архива. В этих девятнадцати посланиях – подробные рассказы о долгой дороге в поезде, о жизни и работе в заповеднике, где студенты занимались отловом и препарированием грызунов. Письма полны описаний природы – той, что окружала тогда и Владимира Дегтярёва. Они вообще очень живые и трогательные.

Вот несколько отрывков – они датированы июнем 1938 года.

Алма-Ата – чудесный город, масса зелени, вид на снеговую цепь гор, которая совершенно рядом. Улицы асфальтированы и продолжают асфальтироваться. Масса новеньких домов в стиле московского метро, с колоннами, но невысокие, два-три этажа, и потолки всюду деревянные, чтобы не сыпалась штукатурка при землетрясениях.

Через несколько дней вновь описание природы – как раз альпийских лугов заповедника:

Я вчера ходила с охотниками в альпийские луга, и прямо теперь как помешанная, так хочется в горы, в луга, в снег и, главное, в ледники. Так ведь я до сих пор и не была в линии снегов, но вчера видела снеговые горы совсем-совсем близко и прямо отравилась этой красотой. Цветы, цветы там изумительные, и пахнут – прямо ужас, черт знает как прекрасно.

Затем – то самое письмо от 7 июля 1938 года, в котором Надя Шульц рассказывает о своей встрече с Владимиром Дегтярёвым:

Надоело мне здесь отчаянно, особенно наша жизнь на западном участке. Правда, последние три дня я еще больна, но надеюсь, что сегодня уже буду здорова, уже вчера вечером было 37, а в обед 38. Из-за этой дурацкой болезни не могла пойти с девочками в очень красивое место недалеко от западного участка на высоте 2500. Там, по-видимому, роскошные альпийские луга, и девчонки принесли массу интереснейших цветов. Там в ложбинах оказался снег, и они бегали босиком по снегу и играли в снежки. Мне было так завидно, так завидно, что прямо ужас. Я так на снегу ни разу и не была.

И дальше:

Я еще тебе не писала, кажется, никогда о таком Владимире Николаевиче Дегтярёве, местном чудаке. Он очень образованный человек, не знаю, кто он был раньше, но имел он в Мексике свое ранчо и держал лам. Вообще же много ездил и много бывал за границей. Это человек уже лет пятьдесят или под это, совершенно черный, не седой, с огромным носом и крепкими руками и ногами. Основное его свойство – страшная болтливость. Он одержим идеей поселить лам в высокогорье и пишет бесконечные проекты на эту тему. Недавно С. И. (Сергей Иванович Огнёв – зоолог, руководитель экспедиции. – А. К.) одобрил официально эту идею, и она получила ход. Он счастлив ужасно. Ходит он чрезвычайно оригинально одетым: трусы, высокие носки., разрисованные масляной краской в белую и золотую шашечку, туфли парусиновые и с золотом, коричневая блузка с белым батистовым бантом, тоже разрисованным красками, на коротких рукавах блузки и на краях трусов – синие кисти, для того чтобы сгонять мух, когда потрясешь ногой или рукой. На голове у него какая-то маленькая шапочка с кистями или обычно ковбойская шляпа. В город он появляется в настоящем ковбойском костюме с косынкой и так далее. Иногда он ходит в настоящем индейском костюме. А когда у него наладятся дела с ламами, он говорит, что сделает себе золотой костюм с вышитыми ламами. Говорит он очень любезно и любит вставлять французские словечки. Вообще же болтун сверхъестественный.

В том же месяце – в июле 1938 года – Владимира Дегтярёва арестовывают.

Глава восьмая. Логика дела

Когда я рассматривала следственное дело Владимира Дегтярёва, мне пришло в голову, что было бы важно показать документы экспертам из Казахстана, а лучше прямо из Алматы – вдруг имена следователей окажутся знакомыми тем, кто занимается изучением политических репрессий. Что если арест Дегтярёва – часть дела, о котором известно казахстанским историкам?

Эта надежда не оправдалась. Тем не менее разговор получился содержательным. Я показала все материалы Алмасу Джунисбаеву. Старший научный сотрудник Евразийского научно-исследовательского института при Международном казахско-турецком университете им. Х. А. Ясави, он на протяжении многих лет изучает биографию Санжара Асфендиярова[268]. Как и Владимир Дегтярёв, Асфендияров был расстрелян в 1938 году – «как контрреволюционер-националист». Как и Дегтярёв, он похоронен на Жаналыкском полигоне.

Все началось с вопроса, который интересовал меня с тех пор, как я увидела синюю тетрадь, – кто записал автобиографию? Все дело в том, что текст написан почерком, который не совпадает с почерком Дегтярёва. Я знаю его благодаря документам, которые видела раньше. Почерк Дегтярёва – тонкий, витой, эмоциональный. Вот как описывает его друг, хорошо знакомый нам Сергей Шибанов:

Стремительно бегущие ровные строчки не очень разборчивой скорописи… Почерк мелкий., с наклоном вправо, заглавные буквы значительно возвышаются над другими, но все они тесно связаны; слова в строке размещены привольно, не жмутся одно к другому. Характерная деталь: между фразами нет точек, их заменяют прочерки; немало сокращений, например, «Зел.» озера, «З.» о., Р. – Реболда, и др.; есть подчеркнутые и дважды подчеркнутые слова и фразы. А в целом, при беглом взгляде, впечатление как от письма, написанного иностранцем.

Весь текст очень эмоционален, местами небрежен – рука не успевала точно фиксировать поток мыслей, просящихся на бумагу[269].

Но почерк автобиографии совсем другой.

Алмас рассказал о том, как рождались автобиографии в следственных делах. В самом начале пребывания в заключении обвиняемому предоставляли возможность – или, скорее, иллюзию возможности –