Dendrarium. Пять садов заключенного Дягтерева - Алиса Кусти

Обложка следственного дела Владимира Дегтярёва. 1938 г.

Архив Президента Республики Казахстан. Д. № 33258

Сначала – арест, обыск, затем появлялся следователь и объяснял, какие предъявлены обвинения. Тактика была предельно проста: сначала запугать, а потом положить перед подозреваемым лист бумаги: «Пиши. Оправдывайся!»

И люди писали. Подробно, с самого начала – от рождения и до момента ареста.

Алмас вспоминал, что видел автобиографии объемом по 150–200 страниц. Написанные под давлением, они со временем становились доказательством вины, фактическим признанием во всех антисоветских деяниях. Иногда, спустя месяцы, человек сам просил бумагу – якобы вспомнил что-то важное. Хотел уточнить, исправить, переформулировать.

Том, в который подшивались такие документы, назывался «наблюдательным». Человека арестовывали, давали бумагу – и наблюдали за ним: что он напишет, как поведет себя. В одном деле могло оказаться сразу несколько автобиографий, составленных с интервалом в несколько месяцев. Все зависело от заинтересованности власти осудить, посадить и расстрелять. Иногда и от личности следователя: один – щепетильный, другой – сводит личные счеты. Это определяло уровень давления на обвиняемого. В одном деле – десятки страниц, в другом – сотни. Объем рукописи зависел уже не столько от внешних факторов, сколько от состояния самого человека – от его психики, страха, желания объясниться, надежды на оправдание.

Многие старались подробно ответить на каждое обвинение. Но поскольку формулировки были почти одинаковыми, попытки оправдаться нередко оборачивались самооговорами. Следователь вряд ли мог бы установить, с кем и где обвиняемый встречался десять или пятнадцать лет назад – тем более в условиях подпольной работы, революционных лет или Гражданской войны, когда многое не фиксировалось документально. Зачастую человек сам признавался – где был, с кем говорил, при каких обстоятельствах обсуждал политику или встречался с иностранцами. Эти сведения становились частью обвинения. Имена, прозвучавшие в признательных воспоминаниях обвиняемых, аккуратно выписывались в отдельный список.

И все же изучение дел, как отметил Алмас, не всегда позволяет понять, что именно происходило в застенках. Наблюдательный и следственные тома – а именно они дают массу информации о самом процессе – зачастую до сих пор засекречены. Без них картина остается фрагментарной.

Так было и в случае с Владимиром Дегтярёвым. Алмас уточнил, что автобиографии политических деятелей особенно показательны: при каждой партийной чистке тексты переписывались, редактировались, видоизменялись. Со временем появилась новая практика – автобиография должна была быть подписана не только ее автором, но и теми, кто мог подтвердить его партийный стаж и поручиться за него. Неудивительно, что спустя годы один и тот же жизненный путь в автобиографии обретал разные очертания.

Ключ к пониманию этих свидетельств – контекст, подчеркивает Алмас. В каких условиях находился человек, почему писал именно так. Или почему не писал вовсе. Возможно, подозреваемому сломали пальцы на допросе – и он физически не мог этого сделать. Тогда следователь или работник НКВД писал со слов обвиняемого. Человек – с трудом подписывал.

После нашей беседы с Алмасом я размышляла о том, как читать автобиографию Дегтярёва. Внимательно просмотрела страницы синих тетрадей и обнаружила, что на обложке рукой Дегтярёва тонким карандашом выведено: «по запросу Кольской имени Кирова, базы Академии наук[270], 1935 год». Если верить приписке, выходит, что автобиография Дегтярёва, написанная за два с половиной года до ареста, вероятнее всего, была приобщена к делу, а не написана под давлением.

Но именно это и заставило задуматься о том, чего в деле может не хватать. Я вспомнила слова Жанны, журналистки, которая помогла получить доступ к архиву в Казахстане: сотрудница архива не позволила ей ознакомиться с полным содержанием дела. Несколько десятков страниц оказались закрыты. Какие именно? А если попробовать найти человека, который помог бы понять, чего не хватает?

* * *

На набережной, в самом сердце Батуми, раньше стояли бордингаузы – береговые приюты для моряков, отставших от своих пароходов. Они есть во многих портах мира – удивительные заведения, что-то среднее между ночлежкой и вытрезвителем. На месте одного из них сейчас кофейня. Она открыта белорусскими эмигрантами, там я в очередной раз рассказывала историю Владимира Дегтярёва моим новым знакомым. В Батуми они были проездом, но один из моих собеседников упомянул, что умеет читать материалы уголовных дел, изготовленных советскими следователями. Редкая способность, подумала я.

Почти год спустя я наконец показала следственные материалы историку и исследователю советских репрессий Ивану Шеманову, моему батумскому собеседнику. Погрузиться в изучение советских уголовных дел ему когда-то помогла личная история – исследование биографии его прадеда, директора завода, обвиненного в троцкизме и вредительстве. Иван Шеманов начал изучать следственное дело Дегтярёва. Почти год исследование не давало ощутимых результатов, но постепенно сквозь юридические документы той эпохи стали проступать определенные правила и логика, которым, несмотря на искажения, подчинялись судебная система и работа следственных органов. Это означало, что документы способны рассказать свою историю – нужно лишь научиться их «читать». Для этого важно понимать, кто их составлял и для кого, какова их роль в судебных и следственных практиках.

Мне было отчасти знакомо это ощущение – к тому моменту я вот уже пару недель читала материалы следственного дела Владимира Дегтярёва 1938 года. Третьего по счету.

* * *

Монета американская. Монета японская. Послужной список. Медаль «За усердие». Восемь ампул с неизвестным лекарством. Книги на иностранных языках. Письма.

Я повторяла эти слова как ключ к разгадке. Эти предметы указали в перечне изъятого при аресте. Для меня они выступали понятным отражением пути героя, его странствий, невероятных перемещений по планете. Но здесь, на страницах дела, вырванные из привычного контекста, они имели совсем другой смысл. Они несли в себе угрозу. В глазах следствия – вполне реальную: иностранные монеты, зарубежные книги, переписка – все это в ту эпоху считалось вескими уликами, достаточными для подозрений.

Я пролистывала набранные на машинке страницы и пыталась понять, что могло стоять за абсурдным обвинением. Суть в том, что третье дело Владимира Дегтярёва было возбуждено по статье 58–6 – шпионаж.

По версии следствия, он оказался не просто садоводом, а иностранным агентом и разведчиком. В 1920-е годы, как считали чекисты, он был завербован Францией, а в 1930-е – Германией. Его обвиняли в том, что он собирал сведения «о количестве скота и посевов, о работе чумной экспедиции, о политических настроениях колхозников».

20 июля 1938 года в дом Дегтярёва – в первом районе заповедника – пришли с обыском. Он был арестован. Следствие действовало стремительно. Уже через десять дней, 30 июля, составили обвинительное заключение. Все это время Дегтярёв находился под стражей в следственной тюрьме