Часовой: Владыка Севера - Максим Шторм

громко взревев, перекрывая раскаты грома, сам набросился на чудовище. Моя рука с зажатым кинжалом замелькала как ускоренная силовым приводом. Я пер напролом как танк, орудуя не только клинком но и свободной рукой, нанося мощнейшие удары кулаком, которые сотрясали серую пятнистую тушу чудовища.

И Перумов, рыча и роняя хлопьями падающую из раззявленной пасти пену, начал отступать, ошеломлённый моим напором.

А я, не останавливаясь, гнал кошмарного монстра туда, где все и должно было наконец закончиться.

К похожему на вычурный, витой церковный крест огромному громоотводу, который торчал из конька крыши на самом краю и сверкал в бликах озаряющих дворец молний холодным ослепительным серебром.

Глава 24

Глава двадцать четвёртая.

Не глядя убрав кинжал в заспинные ножны, не давая шатающемуся на самом краю конька чудищу и секунды на передышку, я всей своей массой, с разгона, ударил его в грудь. Мое плечо словно столкнулось с твёрдой неуступчивой стеной. И стена рухнула.

Всплеснув лапами, гиена поскользнулась, сорвалась с конька и, злобно завывая, покатилась по черепичному скату крыши. Оборотень, рыча, отчаянно махал всеми четырьмя, пытаясь задержать падение. Когти противно скребли по мокрой от потоков льющейся как из ведра воды поверхности.

Естественно, ему удалось зацепиться, вырвав несколько кусков черепицы. Извернувшись, он, разъярённо вздымая на загривке промокшую шерсть и с остервенением скаля клыки, подскочил на задние лапы и, пригнувшись, обжёг меня жёлтыми звериными глазами. Бурлящая в них ненависть ошеломляла. Но мне было на всё это наплевать.

Я одним могучим усилием, намертво вцепившись в металический штырь крестообразного громоотвода, вырвал его из конька и, вскинув высоко над головой, перевернул оплавленным остриём вниз. Надо мной пробил громовой набат, озарившая всю крышу выжигающая глаза вспышка молнии на несколько секунд ослепила тревожно вскинувшего косматую голову монстра.

Я, оттолкнувшись ногами, прямо с конька сиганул вниз, на явно не ожидавшего от меня такого фокуса зверо-человека. Серебряный штырь, зажатый в обеих руках, сверкал подобно падающей звезде.

Перумов, громко завыв, вскинул мне навстречу передние лапы, растопыривая когтистые пальцы. Вытянутая омерзительная пасть, усеянная клыками, способными перегрызть закованного в доспехи рыцаря, широко распахнулась…

Я обрушился на него сверху, как карающий меч правосудия. Как упавший с безжалостных небес метеорит. Еще никогда я не двигался настолько быстро, практически неразличимо для глаз. В последний, финальный удар я вложил всю силу, всю энергию, всю свою волю и ненависть. Всего себя и направляющего мои зудящие от невероятного перенапряжения руки Грифона.

Серебряный витой штырь вонзился чуть наискосок, прямо в широченную могучую косматую грудь вхолостую щелкнувшего пастью чудовища, и, как раскаленное копье, с шипением пробив его насквозь, вышел сзади из поясницы. Перумов, выгибаясь дугой, и в агонии полосуя меня по спине когтями, превращая кожу и плоть в окровавленные лохмотья, издал пронзительный, полный немыслимой боли вой.

Больно было так, словно с меня с живого сдирали кожу! Грифон, противясь кривым когтям-крючьм, яростно клекотал. Я знал, что не смотря ни на что, магическая татуировка Родового зверя чудесным образом восстановится, даже если ее полностью уничтожить. Боль… Страшная и нескончаемая. Но я не разжимал пальцев, всем весом наваливаясь на разогревшийся в моих руках тяжёлый громоотвод, пригибая подламывающего задние лапы монстра к земле. Пот, смешивась с дождём, заливал глаза, уши закладывало от ревущего почище сирены оборотня, чей вопль слышали, наверно, во всей округе. Даже гром на некоторое время замолчал, словно успугавшись этого страшного нечеловеческого крика.

С каждым ударом сердца терзающие меня лапы становились все слабее, пока, наконец, не соскользнув с изувеченной спины, в бессилии не упали, а запрокинутая голова твари безвольно повисла. Я продолжал жать, стискивая зубы, пока кончик серебряного штыря не коснулся черепицы, с хрустом не расколол ее и не вошёл в изнанку кровли, пронзив раскаленным острием деревянную балку.

Громко выкрикнув, я пришпилил Перумова к крыше, всадив ему громоотвод почти по самое перекрестие в грудь. Желтые глаза, с неукротимой злобой глядя на меня, начали медленно тускнеть. Из пасти оборотня наконец-то смрадным потоком хлынула дымящаяся кровь и потекла рекой по черпичному скату, тут же смываемая потоками льющейся с прохудившегося неба дождевой воды.

Тяжело дыша, словно только что перетаскал на своих плечах целую роту закованных в силовую броню Часовых, я разжал онемевшие пальцы. Спину так разрывало от боли, что хоть волком вой. Слава Богу, Грифону удалось быстро остановить кровь и очищающим огнём выжечь всю заразу. Но все равно я и представить боялся, на что сейчас похожа моя спина. Дождь, принося спасительную прохладу, милосердно омывал ее упругими струями. На слегка дрожащих ногах, я выпрямился, сверху вниз глядя на своего поверженного и умирающего врага.

Он лежал, раскинув лапы и с хрипами, неровно дышал. А с его телом уже начали происходить судорожные дёрганые метаморфозы. Гиена, в треске костей и спазмах от страшной боли, превращалась обратно в человека. И этот процесс занял куда как меньше времени, чем первоначальный. Не успел я и дыхания перевести, как вместо приколотого к черпице, почти у самого края крыши, монстра, передо мной оказался худой поджарый голый старик с закатившимися глазами, выцветшей татуировкой оскалившей пасть головы гиены, заключенной в круг, на левом плече, и блестящим серебряным стержнем тяжёлого массивного громоотвода, пробившего его грудину чуть выше сердца.

Признаться, опустившись рядом с ним и склонив голову, я подумал, что граф Владислав Перумов уже мёртв. Я присел на корточки и внимательно присмотрелся к неподвижному врагу. Но вдруг Перумов открыл глаза, полные боли, опустошения и предчувствия скорой кончины. Дождь заливал его нагое тело, унося с собой сочащуюся из срашной раны кровь. Натужно закашлявшись, он выхаркнул кровавый сгусток и, оскалив порозовевшие зубы, с трудом приподнял седую мокрую голову.

— Ты оказался лучше, чем я думал, мальчик… Удивил старика… Семя Бестужевых за столько лет лишь окрепло… Или, может, я чего-то не знаю?

В глазах Перумова уже не было пугающей лихорадочной желтезны. Но заглянув в них, я неоднозначно усмехнулся. Истолковав мою усмешку по-своему, граф, застонав от жуткой боли, словно серебро жгло его невидимым огем, прохрипел:

— Что-то в тебе есть… Иное. Не зря я тебя опасался. Ты не такой как другие, и даже не такой, как твой прадед. Я знаю!.. Можешь мне поверить, я знаю, о чем говорю… И теперь подыхаю здесь, у твоих ног, как шелудивая псина.

— Ты сам шёл к этуму часу больше ста лет, Владислав, — ровно ответил я ему, не испытывая к умирающему противнику ни капли жалости.

Удивительно, но я в