История Николаевского кавалерийского училища (1823-1917 гг.) - Мария Борисовна Афанасьева

принимались крайне редко. А. Н. Сутгоф стремился бороться с кулачными расправами, но приставания к новичкам, не связанные с какими-то вопиющими актами применения физического насилия, регулировались слабо, и традиция продолжала жить. С открытием театрального кружка в 1847 г. отношения между старшими и младшими улучшились и традиция пошла на убыль. Несмотря на все недостатки действующей модели взаимоотношений воспитанников, сами выпускники нередко оправдывали необходимость «приставания к новичкам», отводя неуставным отношениям немалую воспитательную роль.

После преобразований 1860-х гг. Николаевское кавалерийское училище состояло из двух классов – старшего и младшего. Поскольку срок обучения составлял два года, то неформальное иерархическое деление воспитанников осуществлялось по этому принципу. Кроме того, юнкерам, окончившим училище по первому разряду, предоставлялся год старшинства в чине. По первому разряду заканчивали большинство учащихся, поэтому после производства в старший класс юнкера уже приписывали себе это старшинство и считали себя будто бы уже получившими офицерский чин[485]. На этом основании юнкера старшего курса эскадрона считали себя «корнетами». Юнкера младшего курса назывались «звери», «молодые», «скифы», «вандалы».

Классический «цук» в Николаевском кавалерийском училище оформился именно в 60-е годы, а его атрибутика окончательно сформировалась в следующие два десятилетия[486]. «Цук» представлял собой особую систему неуставных взаимоотношений между воспитанниками старшего и младшего курсов («корнетов» и «зверей»), которая основывалась на безоговорочном подчинении младших старшим, то есть на отношениях господства. Эта традиция была очень живуча, несмотря на критику и прямое запрещение ее со стороны начальства.

Согласно училищной мифологии «благородные корнеты» наделялись особыми качествами: «Вся его внешность, начиная от ладно скроенной, ловкой, изящной фигурки, тщательно пригнанных рейтуз и мундира, в большинстве случаев не казенных, а собственных, из гладкого ворсованного сукна, вплоть до особой, легкой кавалерийской походки и самодовольной улыбки на чистом, здоровом, выхоленном лице, свидетельствует, что это существо иного, более высокого, нежели мы, порядка»[487].

Для «зверей» вахмистр эскадрона был «земным богом», к которому запрещалось даже приближаться без особой надобности, а взводные портупей-юнкера («капралы») воспринимались как «полубоги». Воспитанники, оставленные на второй год, назывались «майорами». Они занимали промежуточное положение между «зверями» и «корнетами», но позволяли себе вести себя развязно по отношению к новичкам.

Просидевшие по два года в каждом классе именовались «полковниками», а те, кто провели в училище пять лет (вместо двух, как их ответственные однокурсники) назывались «генералами от кавалерии». Происхождение «корнетов» и «зверей» окутывалось легендой. Считалось, что «корнеты» родились из пены Дудергофского озера и были офицерами уже в Школе. Молодые же были сотворены из предманежной пыли и могли стать только штабс-трубачами через 75 лет службы при удачном производстве[488]. Легендарное происхождение «зверей» и «корнетов» подчеркивало их обособленность: младший курс – «зеленый» и неопытный, а старший выступал в роли ближайшего начальства. Более того, считалось, что у «зверей» имелись хвосты, которые «корнетам» надлежало переступать. Считалось, что хвосты были очень длинными и пушистыми и состояли из 365 позвонков. Каждый день по мере обучения от него отпадал один позвонок, и «зверь» приближался к превращению в «корнета»[489]. Эти легенды создавали образы «лихого корнета» и «сугубого зверя».

Привилегированное положение «корнета» описывалось следующим образом:

В «Славной школе» для корнета

Круг свободы был во всем,

Для зверей же всюду «veto» —

И традиции кругом[490].

Такая гротескная характеристика «зверей» основывалась на действительной неопытности юношей в вопросе военной выправки и дисциплины, так как те поступали в училище из различных гимназий. Множество зачисленных в училище ребят за плечами имели лишь опыт гражданских учебных заведений, поэтому «прибывая с вокзала» они имели лишь приблизительное представление о военной службе[491].

Согласно традиции, «зверю» следовало пройти особое «представление» своему «корнету». От него требовалось подойти к «корнету» и доложить, кто он и откуда прибыл. «Корнеты» встречали молодых не вполне любезно: «Из какого болота пожаловали, сугубый? А ну-ка, вертайтесь на 360!»[492]. Если рапорт был выполнен по всем требованиям, «корнет» подавал ему руку и называл свою фамилию. Юнкера переходили на «ты» и на языке Школы становились «однокорытниками»[493].

По заведенному правилу новичок просил кого-либо из «корнетов» взять над ним индивидуальное опекунство и стать его «дядей». Младший становился ему «племянником». «Дядя» обучал «племянника», помогал ему в учебе и защищал от чрезмерного «цукания» других «корнетов». Ярким примером стало заступничество «дяди» А. Дадешкелиани, возмущенного тем, что его однокурсник юнкер В. И. Сухотин приказал приседать возле горящего камина его «племяннику». «Дядя» доложил о произошедшем другим юнкерам эскадрона, которые решили доложить об этом начальству, и по решению дисциплинарного комитета В. И. Сухотин был исключен из училища.

Во время осмотра шкафчиков не раз обнаруживались сочинения «День сугубца», письма, телеграммы, и даже рапорты, свидетельствовавшие о неравных отношениях между юнкерами старшего и младшего классов. «Звери» должны были отдавать честь «корнетам», вставать при их появлении и говорить с ними «не иначе как навытяжку»[494]. «Корнеты» следили за четким исполнением младшими своих обязанностей, проверяли, чтобы они просыпались вовремя:

Эй! Сугубцы! Обалдели!?

Ведь труба давно была!

С коек пулей мы слетали,

Будто груши, как стрела![495]

Положение «зверей» не было полностью бесправным. Традиция ограничивала полный произвол «корнетов», отделяя забаву от личного оскорбления. Все притеснения со стороны «корнетов» выражались в разных, довольно глупых, но, как правило, безобидных выходках. Между тем представления о том, что считать шуткой, а что оскорблением, весьма разнились, а личные ценности нередко вступали в противоречие с групповыми.

Главной инстанцией, регулирующей неуставные отношения воспитанников, был «Корнетский комитет». В его руках находились все основные рычаги управления закулисной жизнью училища. В училище этот комитет выполнял роль суда чести. Примечательно, что инструкция гласила: «…всякие сборища как в училище, так и вне его, с какой бы то ни было целью, для выражения общего одобрения или неодобрения, безусловно, запрещаются»[496]. Таким образом, инструкция запрещала деятельность «Корнетского комитета», но фактически он все равно продолжал функционировать. «Корнетский комитет» при необходимости вставал на защиту молодого, особенно, если в отношении него было допущено физическое насилие, и здоровью был нанесен серьезный урон. Излишняя грубость не поощрялась. Если происходил инцидент, в котором можно было усмотреть «издевательство над личностью», а не «сугубое» звание «зверя», юнкер младшего курса обращался в специально созданную для этого «инстанцию». «Корнеты», замеченные в таком проступке, могли попрощаться со своим «корнетским» званием[497]. За особо серьезные нарушения «корнета» могли вновь перевести на «сугубое положение».

Следование неуставным правилам приучало юнкеров к дисциплине, так